2. Нет исключения без правила

На Сахалине мало осталось шахт, в которые я не залезал,- когда-то это было предметом моей тайной гордости. Я помнил, где какие пласты, и знал, как выполняет план любой из угольных трестов. Привозил из командировок на шахты хвалебные очерки и ругательные фельетоны. Но однажды в городе Шахтерске я побывал в шахте, которая оставила лишь чувство горестного недоумения.

Исправно гудели могучие вентиляторы, нагнетая свежий воздух, насосы откачивали воду, ярко горел свет в протянувшихся на километры штреках. Все было, как на других подобных предприятиях, кроме одного: она не давала угля.

Это была строящаяся шахта. Однако я не увидел живого движения стройки: в тот день никакие работы там не велись. Она строилась уже десять лет. В некоторых штреках деревянная крепь успела обветшать, кровля рухнула, и они были пройдены второй раз. Мне сообщили, что от одного лишь растягивания сроков строительство обошлось уже вдвое дороже, чем полагалось по смете: ведь затраты на содержание построенной части были не меньше, чем на нормальном, действующем предприятии, но они ничем не окупались.

Помнится, тогда я ничего не смог написать. Но и забыть виденное тоже не мог. Много всяких долгостроев встречал я до и после этого случая, все они вызывали грустные или сердитые размышления, но почему-то именно этот особо врезался в память, словно чья-то мрачная и бессмысленная шутка. Может быть, все дело в том, что разорительность недостроенного наземного предприятия не столь наглядна. Там неживые корпуса стоят тихие, как кладбище, неслышно течет время, неслышно набегает зарплата дирекции строящегося завода и охраняющим его сторожам. Шахта так не может. Действующая или строящаяся - она дышит всеми своими пройденными выработками, и оттого особенно поражает этот фантом: живет и не живет.

Однако на самом деле любой недостроенный завод ничем не лучше той шахты. Это ведь разве только при Иване Калите считалось: лежат деньги,- значит, целы, слава богу. Давно уже известно другое: лежат,- значит, пропадают. Деньги должны двигаться, оборачиваться, ибо только в движении рубль обрастает новыми копейками. Сегодня в нашей стране в самые разнообразные строящиеся объекты, начатые и неоконченные, вложено около 30 млрд руб. Считается, что в среднем современное предприятие должно окупаться лет за семь - примерно по 15% стоимости в год. Следовательно, продержать 30 млрд замороженными лишний год - значит потерять безвозвратно 4,5 млрд. (Эти заметки были опубликованы в журнале в 1967 г. Цифровые данные с тех пор изменились. Например, в 1986 г. стоимость незавершенного строительства достигла 139 млрд руб.)

Расчеты эти весьма приблизительны, они лишь должны дать представление о масштабах проблемы. А проблема заключается в том, что наши стройки, за редкими исключениями, затягиваются сверх нормативного (т. е. вполне достижимого при современной технике) срока. Причем часто затягиваются не на один год. Например, Западносибирский металлургический завод дал первый металл после восьми лет строительства, а до полного цикла ему и после того оставалось далеко. В том же городе тридцатью годами раньше подняли Кузнецкий комбинат за три - четыре года.

В Ростовской области несколько шахт вместо трех-четырех лет строили по восемь - двенадцать лет. В Кузбассе по восемь - десять лет строили цементные заводы.

Нарушение сроков строительства стало привычным, строители чаще превышают их, чем соблюдают. Потери от этого не ограничиваются выключением из оборота десятков миллиардов рублей. На строящемся заводе есть своя дирекция и обслуживающий персонал- меньше, чем на действующем, но есть. Строящийся, как и действующий, надо охранять, освещать, поддерживать в порядке, а если дело затягивается - ремонтировать.

Завод не вступает вовремя в строй - потребители не получают его продукцию, на которую рассчитывали.

В Омске близ нефтеперерабатывающего завода я видел гигантский факел: сжигали газ - отход переработки нефти. Собственно, не отход, а один из продуктов. Для использования этого газа рядом построили громадный завод синтетического каучука, но строители нефтезавода отстали с пуском установок очистки газа. Поэтому неочищенный газ сжигали, а очищенный возили в Омск цистернами из европейской части страны. Омский завод синтетического каучука только на транспортных расходах терял 6 млн руб. в год. Пожалуй, не меньше терял и Омский нефтеперерабатывающий оттого, что сжигал свой газ, а не продавал соседу. Но ни тот, ни другой ничего не могли поделать со строителями.

В общем, все это давно известно. Давно уже строительство объявлено "вопросом вопросов". Давно ясно, что не сможет нормально действовать наша экономика, если не будет порядка в строительстве.

В пору хозяйственной реформы мы на многое стали смотреть новыми глазами. Когда дискуссии сменились делом, освобождение от многих заблуждений пошло чрезвычайно быстро. Прежде самыми распространенными объяснениями всех бед были примерно такие: "организованности не хватает", "Госплан путает", "в снабжении нет порядка". И вся мораль была: "усилить", "улучшить", "наладить". Помню то время, когда я ехал с первым своим газетным заданием на стройку, вооружившись самой ходовой концепцией" во всем виноваты бюрократы-начальники. Следуя этой теории, я пошел прямо к рабочим: - Ну как дела, ребята?

- Да вот сидим.

И они еще более укрепили мои тогдашние воззрения, заявив:

- Прорабу что - он на окладе. Нам получать нечего будет, а ему хоть бы что.

Когда потом прораб объяснял, что не подвезли кирпич, а кран сломался, я уже твердо знал, что этот чиновник просто ссылается на объективные причины (в то время эта формула была ругательной, с ярко выраженным разоблачительным оттенком).

Позже я узнал, что прораб, который "на окладе", зарабатывает меньше, чем квалифицированный рабочий. Да и весь его облик как-то не вязался с моим представлением о бюрократе. К тому же я скоро убедился, что прораб, в общем-то, не виноват.

Я стал искать бюрократа выше. Потом, много позже, я сам удивлялся силе этого стремления непременно найти противника, который лично творит все несуразности по своей злодейской воле. Помнится, на экзаменах по диамату все мы были убежденными материалистами. А в жизни упорно не желали видеть явление, всеми силами старались свести его к случаю, к массе отдельных случаев, в каждом из которых виновата личность. Найти ее, устранить - и будет порядок. Видимо, в основе здесь защитная реакция. Осознать новое явление - значит обречь себя на его изучение (не всегда легкое), но отказ от любимых предрассудков (не всегда безболезненный), на поиски новых решений (не всегда простых).

В общем, я быстро нашел нового бюрократа, действия которого объясняли все зло. И как было не найти, если о нем знал любой прохожий? За неделю до Нового года улицы Южно-Сахалинска покрылись кострами, вокруг которых застучали отбойные молотки, вгрызаясь в мерзлую землю. Народ возмущался: неужели осенью не знали, что понадобятся эти траншеи? Дальше - больше. Оказалось, что траншеи вовсе никому не были нужны. После Нового года их забросили, никаких труб в них не укладывали, а весной они заплыли глиной. Все это было сделано по указанию управляющего стройтрестом. Отвертеться он не мог.

Он и не стал отпираться. Да, велел копать траншеи зимой. Да, знал, что они понадобятся не скоро. А что бы вы делали на его месте? С самого января он просил увеличить план тресту, но ему отказали: денег нет. Годовые ассигнования трест освоил за девять месяцев. Дальше работа идет из милости: кто что наскребет. А в конце года в Москве обнаружили, что где-то на другом краю страны кто-то не выполняет план. Теперь с той организации деньги снимают и раздают тем, кто просил прибавки. И вот в конце декабря трест получает дополнительные деньги, которые были так нужны полгода назад. Что теперь с ними делать? За оставшиеся дни ни материалы добыть, ни новые объекты построить нельзя. Вот поэтому строительному тресту и остается одно - рыть траншеи: для этого никаких материалов не надо, а в план работа будет записана.

Я еще спросил наивно: разве нельзя было отказаться от тех денег? Конечно, можно было. Но ведь на будущий год опять мало дают, трест опять просит прибавки. Кто же ему даст, если он в этом году откажется? Ведь планируют по достигнутому. Из Госплана не видно, как оно достигнуто, это достигнутое. Тут деньги буквально зарыты в землю, а в отчетах- "освоены". Значит, могут осваивать, надо им дать еще.

Так мой идеальный бюрократ переселился еще выше - в совнархоз и Госплан. В Кемеровском совнархозе в 1961 г. я было почти совсем настиг его. Строительство в Кузбассе в ту пору шло из рук вон плохо. Взять ли кемеровский "Капролактам" или Беловскую ГРЭС, Топкинский цементный или сам Запсиб - негде было глазу отдохнуть. На Запсибе подсчитали: в первый год его строительства было выполнено работ в 4 раза меньше, чем в первый же год Кузнецкстроя, начавшегося в 1928 г. За свой второй год Кузнецкстрой создал в полтора раза больше, чем тридцать лет спустя создали строители Запсиба, за третий - в три с лишним, за четвертый - в два с лишним раза больше. Кузнецк поднимали на пустом месте голыми руками крестьяне в лаптях. В руках у строителей Запсиба были лучшая техника и сборный железобетон, рядом- могучий промышленный город Новокузнецк, позади - шесть пятилеток. Обидное получалось сравнение.

Где ни спросишь в Кузбассе, почему плохо строят, отвечали одно: материалов не хватает, база слаба. А между тем база была гораздо больше, чем требовалось, но использовали ее очень плохо. Заводы железобетонных изделий, деревообделочные, бетонные и пр. были розданы строительным трестам по одному, по два, и каждый такой хозяин делал со своим заводом что хотел, не заботясь о других. У одного на стройке простой оттого, что нет бетона, а у другого рядом бетонный завод недогружен - и не подумает помочь. На заводах железобетонных изделий - никакой специализации, каждый делает сотни разновидностей блоков - ведь один завод должен покрыть все потребности своего треста. Рядом "чужой" завод делает то же самое, но перераспределить номенклатуру, на каждом делать один-два вида блоков в массовом масштабе - об этом и думать было нечего. Для этого надо было отнять заводы у трестов, собрать их в одну организацию. Но совнархоз не шел на это.

В то время в областной газете "Кузбасс" работал корреспондентом мой друг Саня Никитин. Нелепость того, что происходило в строительстве, зрелище строек, длящихся десятилетиями,-- все это возмущало его донельзя, и он повел священную войну за объединение заводов стройматериалов в одних руках, за нормальное развитие этой отрасли. Несколько лет он буквально жил этой идеей. Его одержимость подтверждается блестящими статьями в "Кузбассе".

Возражать ему было невозможно - из совнархоза приходили ответы, авторы которых соглашались с ним. Но ничего не менялось. После своей поездки в Кузбасс я написал в одной из центральных газет то же самое - с тем же результатом.

Гораздо позже Никитин ознаменовал свое освобождение от предрассудка большой статьей в "Известиях" под красноречивым заголовком "Злые шутки дяди Миллиона". А в ту пору мы оба разделяли убеждение, что главное в экономике - "единый хозяин", т. е. единый администратор, нажимающий все кнопки из одного центра. Мы знали мощь газетного слова и с его помощью вели атаку против самой экономической необходимости - этого мы не сознавали, иначе поняли бы, что атака безнадежна.

Да, каждой низовой строительной организации был совершенно необходим свой завод, и бюрократы не были повинны в этом антигосударственном стремлении. Ведь хозрасчет был разрушен, материальная ответственность поставщика перед потребителем сведена к нулю. Поэтому вполне естественно стремление строителей иметь поставщиков у себя под рукой. Естественно и непреодолимо. А мы-то чуть было не пришли к грустному выводу, что непреодолима стена бюрократизма. Во всяком случае, я продолжал искать повинного во Беем бюрократа.

Гипотеза о бюрократе в Госплане настигла меня на Севере, в Архангельской области. Там были в разгаре две крупные стройки: Котласский целлюлозно-бумажный комбинат и реконструкция Архангельского комбината. Обе стройки были в тот год пусковые, и обе испытывали огромные трудности. Новые мощности Архангельского комбината никак нельзя было пустить в срок. Бумажную фабрику, правда, построили, но не построили новую ТЭЦ, а без нее работать невозможно. Выяснилось, что капиталовложения для одного предприятия проходят по разным отраслевым отделам Госплана РСФСР: бумага и целлюлоза отдельно, энергетика отдельно, стройматериалы отдельно и т. д. Сговориться между собой им не удалось: на бумагу денег выделили достаточно, а на ТЭЦ мало. А перебросить ассигнования из одной отрасли в другую - ни-ни, это никому не позволено. Пуск новых мощностей был задержан на три года сверх срока. Каждый год реконструированный комбинат должен был давать 20 млн руб. прибыли. На эти деньги можно было финансировать еще одну такую стройку.

Так я и записал: в Госплане, мол, чиновники не могут между собой договориться, а кроме того, не желают перестраиваться в духе прогрессивной совнархозовской системы, держатся за старые ведомственные привычки.

Ничуть не лучше шли дела и в Коряжме, хотя эта стройка - котласский комбинат - была умно задумана и умные люди руководили ею. Это был редкий образец правильной организации дела. Мы ведь уже привыкли к тому, что стройка начинается с палаток, с бездорожья, с тяжелого ручного труда. Все это - чуть ли не обязательные принадлежности тех мест, где, как принято думать, обитают романтика и трудовой героизм. Считается, что при асфальтовых улицах и центральном отоплении героизма быть не может. Затяжные палаточные старты крупных строек наносят неисчислимый ущерб - экономический, политический и моральный. Разочаровываются и уезжают молодые романтики - они же и "рабсила", которая стоит немалых денег. Город строится дважды: сначала временный, потом постоянный - и неизвестно еще, какой обходится дороже. Не подготовленное заранее, растягивается и дорожает строительство.

Но в Коряжме я ничего такого не увидел. Комбинат еще не был достроен, а город стоял - с иголочки. Многоэтажные дома со всеми удобствами, школы и детские сады, парк, вечерний институт, кино и клубы. Деревья между домами строители поберегли, еще и новые подсадили к старым. В общем, люди с самого начала жили культурно. Но и эта стройка, справедливо считавшаяся на фоне других образцовой, была таким же экономическим поражением, как многие другие. Ведь и она вместо нормативных пяти лет тянулась восемь лет только до пуска первой очереди, а пуск готовился в великом штурме.

Отнести все это на счет руководителей стройки никак нельзя было. И опять кругом выходил виноват он - бюрократ в Госплане. Всяких фактов, свидетельствовавших о его безобразиях, было сколько угодно.

И вот тут, при полной ясности очередной гипотезы, все запутал Евгений Юльевич Шварц, заместитель директора комбината по строительству. За свою жизнь он перебывал в строительных организациях на всех должностях, был и прорабом, и начальником стройуправления, а теперь приобрел новый опыт в роли представителя заказчика. Когда деловой наш разговор закончился и мы толковали о том о сем перед тем как расстаться, Шварц между прочим сообщил, что недавно защитил дипломную работу в Московском инженерно-экономическом институте имени Орджоникидзе, где учился заочно. Темой работы были показатели объема строительных работ. Автор критиковал действующий показатель и предлагал свой. И выходило, по Шварцу, что все те нелепости в строительном деле, в которых я винил отдельных бюрократов, были совершенно необходимы всем строителям, без них просто нельзя было обойтись.

То было самое начало золотой поры разоблачения "вала". Со всем усердием новообращенных обрушивались на показатель валовой продукции писатели и конструкторы, академики и студенты, журналисты и пенсионеры. Кто-то в пылу обличительной деятельности заявил даже, что этот показатель плох потому, что заимствован у капиталистов, хотя как раз в капиталистических странах им и не пользовались ни в государственной статистике, ни тем более в учетной работе отдельных фирм. Несовершенством показателей - "вала" и других - стали объяснять почти все затруднения в экономике. Это был громадный шаг вперед: корень зла стали видеть не в личностях, а в методах хозяйствования. Это было время, когда экономическая дискуссия вышла на всенародную арену, на страницы массовых газет и журналов. Дошло и до строительства. Шварц в своей дипломной работе один из первых разоблачил - вполне убедительно - строительный "вал".

Шварц взял реально существующее стройуправление № 3 треста Котласбумстрой. Взял объекты, которые оно действительно строило. Он отвлекся от текущих трудностей и ошибок в работе треста и управления (не хватает материалов для нужного объекта, нет крана и т. д.). Он сам составил идеальный календарный план работ по всем объектам и определил расчетную выработку на человека на каждый месяц по каждому объекту. В результате оказалось, что на отделке одного из цехов выработка на человека при 100%-ном выполнении норм составит 4,8 руб. в день, а на устройстве сборных железобетонных перекрытий того же цеха - 91 руб. Короче, есть работы выгодные и невыгодные. По подсчетам Шварца вышло, что при идеальном выполнении идеального календарного плана на реальном объекте каждый рабочий при 100%-ном выполнении норм с января по июнь даст своему управлению 32-37 руб. выработки в день, а с июля по декабрь-12-13 руб. А планы на все месяцы примерно равны, и если план не выполнить - зарплаты не будет.

Все это каждому прорабу известно. Поэтому ни один прораб ни о каких идеальных планах не думает. Распределяя работу на месяц, он заботится прежде всего не о правильной организации труда и не о скорейшем завершении стройки, а о соблюдении равновесия между выгодными и невыгодными работами. Пусть невыгодный объект трижды необходим предприятию в этом месяце - прораб не возьмется за него, пока не сможет компенсировать потери другим, выгодным объектом. И не надо обвинять его в антигосударственных действиях: ведь он старается ради выполнения плана, а это и есть его первая государственная обязанность.

Шварц сделал и другой подсчет. В августе один из участков - реальный участок Волкова - в числе прочих работ на объекте вел отделку и настилал полы. На устройстве полов рабочих было столько, сколько планировалось, и все выполнили нормы на 100%. Но случилось так, что на отделку потребовалось поставить рабочих на 20% больше, чем планировалось, да к тому же они благодаря своей высокой квалификации выполнили нормы на 130%. Итог? По участку в целом производительность труда на 2% ниже плановой, фонда зарплаты не хватило. Не увлекайтесь невыгодными работами!

Что должен делать начальник участка Волков в следующем месяце? Он теперь научен. Штукатуров перебрасывает на устройство полов. Работая не по своей специальности, они выполняют нормы всего на 95%. Технология нарушена, организация труда нелепая, нормы не выполняются. Что же с планом? А план перевыполнен, средняя производительность труда - 105%, участку полагается повышенный фонд зарплаты. Кому нужен такой план?

А ведь неприятности от провалов не ограничиваются потерей прорабской премии - это бы еще куда ни шло. Хуже другое: нет плана - банк задерживает зарплату рабочим. Надо писать объяснения в трест, а тресту - в главк, чтобы возместили перерасход. Разрешение придет, в конце концов, и не в том беда, что придет оно вместе с выговором. Главное - переписка отнимет недели. Тресту все можно объяснить, а что объяснит прораб сотням своих рабочих, которые честно трудились, а зарплаты не получают? Прочитает лекцию об особенностях показателя объема строительно-монтажных работ?

Нетрудно заметить, что выгодны в основном как раз начальные работы, а невыгодны завершающие. Вот почему строители так любят выстраивать каменные коробки и не любят доделывать их. 7 млн человек в стране - именно те, кто строит,- кровно заинтересованы в распылении средств. На крупной стройке бывает: строители прямо-таки вымогают у заказчика согласие заложить какой-нибудь новый объект, прежде чем закончат начатый, действительно необходимый. Не раз доходило до крайности: строителей призывали в наступающем году ничего или почти ничего не начинать - только завершать начатое. Из этого ничего не получалось - и не могло получиться. Нельзя же с помощью призывов заставить всех строителей сразу на год отказаться от зарплаты. Как-то по-другому надо было добиваться перемен на стройках.

А как?

Поначалу за ответом на этот вопрос ходили недалеко: если показатели плохи - придумаем другие, получше. Период бурного поиска новых показателей пережили и промышленность, и строительство. Я сам успел ввязаться в спор, защищая один из показателей, который и по сей день считаю более точным измерителем объема строительной продукции, чем другие. Но на роль показателей вообще-любых - смотрю уже иначе. Радикального решения проблемы не давал ни один из них. Эксперименты с показателями подтверждали: путь неверен, решение должно быть иным. Завершалась последняя волна наивной критики. Все больше становилось людей, которые понимали: нужно не улучшать способы административной регламентации работы предприятий, а освобождаться от этой регламентации вообще. Невозможно было с помощью "правильных" показателей решить неправильно поставленную задачу.

Помнится, в самом начале дискуссии чуть ли не в каждой второй статье присутствовало рассуждение о том, что в недавние годы были в экономике сплошной волюнтаризм и администрирование, а вот сейчас кругом господствуют экономический анализ, расчет, научный подход. Получалось, что до середины 50-х годов - на протяжении четырех десятилетий Советской власти - была как бы некая пустота, а подлинная экономическая мысль только-только родилась из этой пустоты.

Позже, когда миновал период наивного подхода к решению сегодняшних проблем, глубже стали понимать и прошлое. За последние годы не случайно все больше выходит научных работ, посвященных истории экономической мысли 20-х и 30-х годов. И особенно внимательно исследуются две стадии нашей экономической политики: переход к нэпу в начале 20-х годов и отношение к хозрасчету в пору первой пятилетки.

Появляются новые оценки. Часто они бывают весьма спорными - но могут ли обойтись бесспорными истинами подлинно научные поиски? Несомненным представляется одно: нынешняя экономическая реформа по глубине поворота, по масштабам перемен может быть поставлена в один ряд с теми двумя. Одно это уже предопределяет живейший интерес к тем дням. Нет, не было пустоты, не было скачка из ничего.

В конечном счете ведь мы и сейчас в любом конкретном экономическом споре решаем все тот же коренной вопрос, поставленный на практике еще в 1917 г.: каким должен быть переход от капитализма к коммунизму? Был путь "левых", свято веривших в силу команды, администрирования или, как со злой иронией писал Ленин, "коммунистического веления". Они хотели - и считали возможным - "ввести" коммунизм немедленно. Ленин не зря сразу взял их "левизну" в кавычки: это был гибельный для революции путь. Ленин предлагал другое: учесть громадную трудность строительства самого нового общества в одной из самых отсталых стран с преобладанием крестьянской массы, встать на путь медленного, но прочного изживания мелкособственнической психологии с помощью всем понятной хозяйственной политики.

Всем известен, в зубах навяз один из любимых тезисов западной пропаганды в связи с нашей экономической реформой: поворот к использованию прибыли в качестве одного из экономических стимулов означает, дескать, что социалистическая система провалилась и Советский Союз эволюционирует к капитализму. Разъяснений в связи с этим - в чем подлинная разница между социализмом и капитализмом - было в нашей печати предостаточно.

Бывает, что и у нас где-нибудь раздается недоуменный вопрос: прибыль? А как же моральные стимулы? Самостоятельность предприятий? А как же государственное планирование? Чем же будет наша экономика отличаться от капиталистической?

По этому поводу Ильич говорил "левым коммунистам": "Коммунистами достойны называться лишь те, кто понимает, что создать или ввести социализм, не учась у организаторов треста, нельзя"^*.

^* (Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 36, с. 311.)

Велика власть слов. Мы отлично знаем научные, подлинные признаки социалистической формации: общественная собственность на средства производства, распределение по труду, планомерное поддержание пропорциональности общественного производства в интересах всего общества и всестороннего развития личности. Не годами - десятилетиями откладывались в сознании простейшие, усеченные формулы, в которых слова становились синонимами: планирование = социализму; прибыль = капитализму. И почти не осталось людей, которые помнят, что государственное планирование экономической жизни в широких масштабах применялось еще до рождения первой социалистической страны: в Германии в годы первой мировой войны. Именно о Германии писал Ленин в той же брошюре "О "левом" ребячестве и о мелкобуржуазности": "Здесь мы имеем "последнее слово" современной крупнокапиталистической техники и планомерной организации, подчиненной юнкерски-буржуазному империализму. Откиньте подчеркнутые слова, поставьте на место государства военного, юнкерского, буржуазного, империалистского, тоже государство, но государство иного социального типа, иного классового содержания, государство советское, т. е. пролетарское, и вы получите всю ту сумму условий, которая дает социализм"^*.

^* (Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 36, с. 311.)

Вот как! Образец "планомерной организации" - капиталистическая страна. А в других работах - неоднократное разъяснение того, что прибыль и коммерческие отношения могут служить социализму. Иначе говоря, и планирование, и прибыль, и другие атрибуты разных экономических систем сами по себе беспартийны - все дело в том, кому и чему они служат. Все это лишь средства, готовые служить кому угодно - только умей пользоваться.

Эти истины убедительно доказаны еще при Ленине опытом новой экономической политики, сменившей двухлетнюю вынужденную политику "военного коммунизма". Сейчас наши экономисты освобождаются от поверхностного взгляда на нэп только как на отступление, как на большую неприятность. Ведь нэп имел две стороны, и опять лучше Ленина не объяснить: "В частности, теперь допущены и развиваются свободная торговля и капитализм, которые подлежат государственному регулированию, а, с другой стороны, государственные предприятия переводятся на так называемый хозяйственный расчет..."^*

^* (Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 44, с. 342.)

Очень знаменательно вот это "с другой стороны". Другая-то сторона и была главной, если учесть, что 80% крупной промышленности находилось уже в руках рабочего государства. Допущение частников - это от бедности, это осталось только историей. А вот Лениным заложенные хозрасчетные отношения между социалистическими предприятиями - это и сейчас ценно, как лучший учебник.

В ходе нэпа социалистическая промышленность и торговля победили экономически - это была самая прочная победа.

И вот после всего этого, после убедительных подтверждений правильности избранного пути, многое стало меняться. С переходом к первой пятилетке начались ограничения товарно-денежных отношений. До того плановые органы искали способы подчинить плановому воздействию оборот, осуществлявшийся на базе требований рынка. Теперь же усилилось прямое административное воздействие, далеко не всегда считавшееся с требованиями рынка. Сам облик рынка менялся, наиболее стихийная его сторона - сельская - быстро социализировалась.

Широко известно, для чего все это делалось. Обстановка требовала ускоренной индустриализации - и партия приняла такое решение: развивать тяжелую промышленность даже в ущерб другим отраслям, за счет потребления. Народ шел на это с энтузиазмом, как на "все для фронта": люди видели, что эта мера - временная и необходимая. Но ломка нормальных пропорций, резкое изменение всей структуры народного хозяйства сопровождались ограничением экономических, хозрасчетных отношений, усилением прямого административного распределения всех основных ресурсов.

Сейчас мы многое в нашем прошлом заново проверяем придирчивым взглядом. Не обойдена и эпоха индустриализации. Например, С. Первушин в своей статье в сборнике "Производство, накопление, потребление" напоминает, что попытка в середине пергой пятилетки "на ходу" пересмотреть первоначально принятый план, резко повысив задания на второй и третий годы не дала ожидаемого результата. Более того, попытка скачка привела к тому, что в 1933 г. (он стал первым годом второй пятилетки) темпы резко упали. Что было, то было. Можно лишь добавить, что это был первый пятилетний народнохозяйственный план в мировой истории, у тех, кто его составлял и выполнял, не было ровным счетом никакого предшествующего исторического опыта, на который можно было бы опереться. И даже такие ошибки не остановили ускоренный рост тяжелой промышленности. Индустриализация громадной отсталой страны, совершенная на основе самопожертвования революционного народа в течение двух пятилеток,- это исторический факт.

Но человек, собравшийся в далекий путь, не может долго бежать: надо переходить на шаг. Даже форсаж двигателя не может быть долгим: механизм сломается. Если уж искать задним числом упущенные возможности восстановления нормальных хозрасчетных отношений в промышленности, то не в начале индустриализации, а в конце второй пятилетки. Именно тогда имело смысл вернуться от исключительных экономических отношений к нормальным.

И впрямь: во второй пятилетке ненамного, а в третьей весьма заметно снизились темпы роста промышленности. Наиболее дальновидные стали задумываться над необходимыми изменениями методов хозяйствования. Почти забытый, но любопытнейший факт: в середине 30-х годов по распоряжению Серго Орджоникидзе на Макеевском заводе был проведен экономический эксперимент в области материального стимулирования, удивительно похожий на то, что мы делаем сейчас. Один из участников этого опыта, В. О. Чернявский, в наши дни рассказал о нем в своей книге "Эффективность экономических решений". Макеевка стала Меккой металлургов, ее опыт широко распространился в этой отрасли. Во всей стране, казалось, начался экономический ренессанс.

Тридцать шестой год! Как вовремя и как не ко времени было это предпринято. Скоро не стало Серго. Возврата к экономической норме не последовало. Почему? Не потому ли, что кому-то понравилось управлять нажатием кнопки - так просто и здорово. Все участники макеевского эксперимента были арестованы по ложному обвинению. А с 22 июня 1941 года административные методы управления хозяйством опять стали неизбежными, единственно возможными - на четыре года войны, а затем и на всю пятилетку восстановления, проходившую в условиях навязанной нам гонки вооружений.

В 1953-м закончилась война в Корее, грозившая в любой момент перерасти в мировую. К тому времени была ликвидирована атомная монополия США, из-за которой, как мы узнали позже, у амер