Часть II. От истоков до первого классического состояния примерно до 1790 г.

Глава 1. Греко-римская экономическая наука

1. План этой части

В первой части было разъяснено, что ни одна наука, согласно принятому там определению этого термина, никогда не бывает основана или создана одним индивидуумом или группой. Точно так же обычно невозможно установить точную дату ее "рождения". Существование экономической науки, как мы ее теперь называем, стало общепризнанным в результате длительного процесса, который протекал между серединой семнадцатого и концом восемнадцатого веков. Однако в первой части было введено понятие, которое может помочь нам внести некоторую ясность, хотя бы для облегчения изложения материала, - понятие классического состояния^*. Такое классическое состояние сложилось во второй половине XVIII в. и ранее подобное классическое состояние не возникало ни разу. С учетом этого мы могли бы соблазниться начать где-нибудь между 1750 и 1800 гг., быть может, с главного достижения той эпохи "Богатства народов" А. Смита (1776). Но любое классическое состояние подводит итог или объединяет ту работу - действительно оригинальную работу которая к нему приводит, и не может быть понято само по себе. Поэтому в данной части мы попытаемся как можно лучше охватить промежуток времени длиной более 2000 лет, который начинается от "истоков" и завершается примерно через двадцать лет после публикации "Богатства народов". Эта задача в значительной степени облегчается тем дополнительным обстоятельством, что с точки зрения задач данной истории многие столетия внутри этого промежутка являются пустыми.

^* (Йозеф Алоиз Шумпетер не завершил разделы части I, в которых он собирался обсудить свое понятие классического состояния и трудности, связанные с периодизацией, уделив особое внимание тем причинам, по которым он распределил материал истории экономического анализа по трем основным разделам, представленным в частях II, III и IV. Читатель, однако, обнаружит упоминания этих проблем в различных местах на протяжении всей книги, особенно в главе 1 части III и главе 1 части IV.

Как указывал И. А. Шумпетер, в этой книге термин "классический" имеет три значения, которые следует отличать друг от друга. Раньше он относился к экономической литературе периода от А. Смита до Дж. Ст. Милля. "Этот смысл сохранялся до тех времен, пока слово "классический" не утратило свой хвалебный оттенок и не начало означать "устаревший"; лорд Кейнс употреблял это слово для обозначения учения А. Маршалла и его непосредственных последователей (докейнсианской экономической науки)". Сам И. А. Шумпетер использует термин "классическое состояние" для описания ситуации, когда после длительного периода борьбы и дискуссий достигается значительная степень согласия - происходит объединение тех новых и оригинальных работ, которые велись ранее. Когда он хочет использовать термин "классический" в его первом значении (от А. Смита до Дж. Ст. Милля), он помещает его в кавычки "во избежание путаницы" (Часть III, гл. 1, раздел 1). (Прим. Э. Шумпетер).)

Классическое состояние второй половины XVIII в. явилось результатом слияния двух типов трудов, которые в достаточной мере отличаются друг от друга, чтобы это оправдывало их отдельное рассмотрение. Существовал запас эмпирических знаний и понятийный аппарат, которые на протяжении столетий медленно развивались в работах философов. И почти независимо от них существовал запас фактов и понятий, накопленный людьми из практической сферы в ходе обсуждений текущих политических вопросов. Эти два источника нарождавшейся экономической науки не могут быть строго отделены друг от друга. С одной стороны, существовало множество промежуточных случаев, которые нельзя подвергнуть классификации, не разрубив большого числа гордиевых узлов. С другой стороны, вплоть до времен физиократов методы, применявшиеся учеными, были настолько просты, что большая их часть была доступна обычному здравому смыслу, и с ними легко могли соперничать необученные практики, работы которых поэтому не могут быть отброшены, как не относящиеся к нашим задачам. Наоборот, они часто достигали такого уровня, который в этой книге мы называем научным. И тем не менее в общих чертах наше разграничение законно.

Давайте вспомним наше разграничение между экономической мыслью - теми взглядами по экономическим вопросам, которые преобладают в любое данное время в любом обществе и которые принадлежат скорее экономической истории, чем истории экономической науки - и экономическим анализом, который есть результат научных усилий в нашем смысле слова.

История экономической мысли начинается с письменных источников национальных теократий древнего мира (national theocracies of antiquity)^*, в экономике которых происходили явления, не совсем уж отличные от тех, что происходят у нас, и возникавшие проблемы решались в основном так же, как у нас. Но история экономического анализа начинается только с греков.

^* (Й. Шумпетер некорректно использовал термин "теократия" для характеристики древневосточных обществ. Теократия как форма управления государством, в которой верховный правитель выполняет роль верховного жреца, для Древнего Востока явление нетипичное. Единственным исключением была Иудея. Неудачно, на наш взгляд, и употребление термина "нация" применительно к обществам Древнего Востока, даже если они состояли из одного этноса. Нации, как известно, возникают лишь в более поздний период - эпоху генезиса капитализма и предполагают не только общность территории, языка, культуры, но и определенный уровень развития экономических связей, появляющихся в процессе становления внутреннего рынка и т. д.)

В Древнем Египте существовала определенного типа плановая экономика, зависевшая от своей ирригационной системы. В ассирийской и вавилонской теократиях были огромные военные и бюрократические организации и развитые правовые системы - среди них кодекс Хаммурапи (примерно 2000 г. до н. э.) является самым ранним законодательным памятником^*; они проводили активную внешнюю политику; они развили денежные институты до высокой степени совершенства, знали кредит и банковское дело. Священные книги Израиля, в особенности их законодательные разделы, обнаруживают великолепное понимание практических экономических проблем европейского государства. Но здесь нет следов попыток анализа. Больше чем где бы то ни было, мы могли бы рассчитывать найти подобные следы в Древнем Китае, на родине самой древней из известных нам письменных культур^**. Здесь мы обнаруживаем высокоразвитое общественное управление, повседневно занимающееся аграрными, коммерческими и финансовыми вопросами. Эти вопросы часто затрагиваются в основном с этических позиций в дошедшей до нас китайской классической литературе, например в учении Конфуция (551-479 гг. до н. э.), который сам в различные периоды жизни являлся и администратором, и реформатором; Мэн-Цзы (Мэн-Цзы, 372-289 гг. до н. э., сочинения в переводе Л. А. Лайалла, 1932), в сочинениях которого обрисована всеобъемлющая система экономической политики. Более того, у них были методы денежного регулирования и валютного контроля, которые предполагают определенный анализ. Явления, присущие возникавшим время от времени инфляциям, несомненно наблюдались и обсуждались людьми, значительно превосходившими нас с точки зрения утонченности культурного развития. Но до нас не дошло никаких рассуждений по строго экономическим вопросам, которые можно было бы назвать "научными" в рамках нашего понимания этого термина.

^* (Отнесение Законов Хаммурапи к 2000 г. до н. э. носит у И. Шумпетера довольно приблизительный характер. Несмотря на то, что в настоящее время имеются значительные (достигающие 128 лет!) расхождения в датировке начала правления этого вавилонского царя, тем не менее этот интервал относится к середине XIX - первой четверти XVIII в. до н. э. Дело в том, что до сих пор разные историки придерживаются разных систем хронологий Древней Месопотамии: "длинной", "средней" или "краткой". Каждая из этих хронологий отличается на шестидесятичетырехлетний период - время повторения цикла движения планеты Венера. Согласно "длинной" хронологии (разработанной в трудах А. Гетце) началом времени правления Хаммурапи считают 1856 г. до н. э.; согласно "средней" (обоснованной С. Смитом и В. В. Струве) - 1792 г. до н. э.; согласно "краткой" (У. Ф. Олбрайт) - 1728 г. до н. э. Советские ученые придерживаются "средней" периодизации, в соответствии с которой правление вавилонского царя Хаммурапи приходится на 1792-1750 гг. до н. э. Законы Хаммурапи не являются самым ранним законодательным памятником, как пишет Й. Шумпетер. Им предшествовали Законы Ур-Намму (конец XXII - начало XXI в. до н. э.), Законы из Эшнунны (XX в. до н. э.) и др. )

^** (Й. Шумпетер считает родиной "самой древней из известных нам письменных культур" Древний Китай. Однако это не соответствует действительности. Письменность появилась в этой стране во II тысячелетии до н. э., и наиболее ранние памятники ее - иньские гадательные надписи относятся к XIV-XI вв. до н. э. Гораздо раньше: в IV-III тысячелетиях до н. э. древнейшая письменность появилась в Южной Месопотамии и Египте.)

Очевидный вывод является, конечно, весьма сомнительным. Могли существовать аналитические исследования, записи о которых не сохранились. Но имеются основания полагать, что их было немного. Мы видели ранее, что знание на уровне здравого смысла (по сравнению с научным знанием) идет гораздо дальше в области экономики, чем практически в любой другой. Тогда совершенно ясно, что для того, чтобы экономические вопросы, сколь бы важны они не были, возбудили собственно научное любопытство, должно пройти гораздо больше времени, чем в случае с явлениями природы. Природа таит секреты, в которые увлекательно проникать; экономическая жизнь представляет собой совокупность наиболее обыденных и скучных явлений. Социальные проблемы интересуют ученые умы в первую очередь с философской и политической точки зрения; с научной точки зрения они поначалу не кажутся особенно интересными проблемами или даже "проблемами" вообще.

2. От истоков до Платона

Насколько мы можем судить, зачатки экономического анализа составляют незначительную часть - крайне незначительную часть - того наследия, которое оставили нам прародители нашей культуры - древние греки. Так же, как их математика и геометрия, их астрономия, механика, оптика, их экономическая наука является ключом ко всем последующим трудам. Однако в отличие от их результатов в других областях их экономическая наука не смогла достичь независимого статуса и не получила даже собственного названия: их "Экономика" (oiχoζ - дом и νoμoς - закон или правило) означает лишь практическую мудрость в управлении домашним хозяйством. "Хрематистика" Аристотеля (χρη˜μα - владение или богатство), которая ближе всего к тому, чтобы служить таким названием, обращается в основном к финансовым аспектам хозяйственной деятельности. Их экономические рассуждения сливались с их общей философией государства и общества, и они редко рассматривали какой-либо экономический вопрос ради него самого. Этим, по-видимому, и объясняется тот факт, что их достижения в данной области были столь скромны, особенно по сравнению с их выдающимися достижениями в других сферах. Исследователи античности, а также те экономисты, которые дают им более высокую оценку, имеют в виду их общую философию, а не экономический анализ. Им также свойственно ошибаться, когда они провозглашают открытием все то, что предполагает дальнейшее развитие, и забывают, что в экономической науке, так же как и всюду, большинство утверждений и фундаментальных фактов приобретают значение только благодаря тому зданию, которое строится на их основе, а без такого здания они являются банальностью. Доступные нам крупицы научных знаний, созданных греческой экономической мыслью, можно обнаружить в трудах Платона (427-347 гг. до н. э.) и Аристотеля (384-322 гг. до н. э.).

Даже там, где греческая мысль становилась наиболее абстрактной, она всегда вращалась вокруг конкретных проблем человеческой жизни. В центре этих жизненных проблем в свою очередь всегда стояла идея греческого города-государства, полиса, который для греков являлся единственно возможной формой цивилизованного существования. Таким образом, благодаря уникальному синтезу элементов, которые, с нашей точки зрения, принадлежат различным мирам, греческий философ был в сущности политическим философом: он смотрел на вселенную из полиса и вселенная - вселенная мысли, равно как и всех прочих человеческих забот, - отражалась для него в полисе. Софисты, пожалуй, были первыми, кто анализировал эту вселенную во многом так же, как анализируем ее сейчас мы: в действительности они являются прародителями наших собственных методов мышления, включая наш логический позитивизм. Но цель Платона состояла отнюдь не в анализе, а в сверхэмпирическом видении идеального полиса, или, если угодно, в художественном создании такового. Нарисованная им картина Идеального Государства в его "Государстве" является анализом не более, чем изображение Венеры художником является научной анатомией. Совершенно ясно, что противопоставление того, что есть, тому, что должно быть, в этой плоскости теряет свой смысл. Художественные достоинства "Государства" и всей той литературы - по большей части утерянной, высшим достижением которой является "Государство", - хорошо выражает ее немецкое название Staatsromane (буквально: государственные романы). Из-за отсутствия удовлетворительного английского синонима нам придется использовать слово утопия. Читатель, по-видимому, знает, что более или менее под влиянием примера Платона литература этого типа вновь снискала себе популярность в эпоху Возрождения, и ее время от времени создавали вплоть до конца XIX в.

Но в конце концов появляется анализ. Существует некая связь между Венерой художника и фактами, описываемыми научной анатомией. Точно так же, как платоновская идея "лошадиности", очевидно, как-то соотносится со свойствами наблюдаемых лошадей, так же и его идея Идеального Государства связана с тем материалом, который доставляло наблюдение фактических государств. И нет причин отрицать аналитический или научный характер (не забывайте, что мы не вкладываем никакого хвалебного смысла ни в одно из этих слов) подобных наблюдений над фактами или связями между фактами, которые содержатся в созданной Платоном конструкции. Рассуждения аналитической природы играют еще большую роль в более поздней работе - "Номосы" ("Законы"). Но они нигде не являются самоцелью. Соответственно они нигде не заходят слишком далеко.

Идеальное Государство Платона являлось городом-государством, в котором предполагалось небольшое и, по возможности, постоянное число жителей. Таким же стационарным, как население, должно быть его богатство. Вся экономическая и неэкономическая деятельность строго регулировалась - воины, земледельцы, ремесленники организовывались в постоянные касты, отношение к мужчинам и женщинам было строго одинаковым. Одной из этих каст доверялось управление государством - касте стражей или правителей, которые должны были жить вместе и не иметь личной собственности или семейных уз. Изменения, внесенные в "Законах", являются значительными - в основном они являются компромиссами с реальностью, но они не затрагивают фундаментальных принципов. Это все, что необходимо знать для наших целей. Хотя влияние Платона явно присутствует во многих коммунистических схемах последующих веков, не имеет смысла называть его коммунистом или социалистом, или предшественником будущих коммунистов или социалистов. Столь сильные и великолепные творения не поддаются классификации и должны быть поняты, если это вообще возможно, в своей исключительности. Аналогичные возражения не позволяют назвать его фашистом. Но если уж мы настаиваем на том, чтобы надеть на него сделанную нами смирительную рубашку, то фашистская смирительная рубашка будет сидеть на нем несколько лучше, чем коммунистическая: "конституция" Платона не исключает частной собственности, кроме как на самой вершине чистейшего идеала; в то же время она устанавливает строгие правила жизни индивидуума, включая допустимые пределы личного богатства и жесткие ограничения на свободу речи; в сущности она является "корпоративной"; и она признает необходимость classe dirigente (правящего класса. - Прим. пер.) - все эти положения играют важную роль в определении фашизма.

Имеющаяся там аналитическая подоплека выступает наружу, как только мы задаем вопрос: почему требуется такая жесткая стационарность? Трудно дать иной ответ на этот вопрос (сколь бы прозаичным такой ответ ни показался истинному последователю Платона), кроме как такой, что Платон сделал свой идеал стационарным потому, что ему не нравились хаотические изменения, происходившие в его время. Его отношение к современным ему событиям было определенно отрицательным. Он презирал сицилийских tirannos (мы не должны переводить это слово как тиран). Он почти наверняка ни во что не ставил афинскую демократию. Тем не менее он осознавал, что тирания выросла из демократии и в любом случае на практике являлась ее альтернативой. В свою очередь, демократию он рассматривал, как неизбежную реакцию на олигархию, которая возникала из неравенства в богатстве, что, как он думал, являлось результатом коммерческой деятельности ("Государство", VIII). Перемены, экономические перемены лежали в основе этого развития от олигархии к демократии, от демократии к тирании (любимого вождя), которое было столь противно его вкусу. Что бы мы не думали о стационарности, предложенной Платоном в качестве лекарства, не стоит ли за этим диагнозом почти марксистский социально-экономический анализ?

У нас нет необходимости рассматривать многочисленные экономические вопросы, которых Платон касается мимоходом. Будет достаточно упомянуть два примера. Его кастовая система покоится на представлении о необходимости некоторого разделения труда ("Государство", II, 370). Он развивает эту вечную экономическую банальность с большой тщательностью. Если в этом и есть хоть что-нибудь интересное, так это то, что он (а вслед за ним и Аристотель) делает упор не на увеличение эффективности, которое является результатом разделения труда как такового, но на таком увеличении эффективности, которое является результатом того, что каждому дозволяется специализироваться в том, к чему он лучше приспособлен по своей природе. Признание врожденных различий в способностях необходимо упомянуть потому, что эта мысль была полностью утеряна в дальнейшем. Опять-таки по ходу дела Платон замечает, что деньги являются "символом", предназначенным для целей облегчения обмена ("Государство", II, 371). Подобное случайное высказывание значит мало и не оправдывает приписывания Платону какого-либо определенного взгляда на природу денег.

Но необходимо отметить, что его рекомендации в области денежной политики, например его враждебное отношение к использованию золота и серебра или его идея денег для внутреннего обращения, которые были бы бесполезны за границей, действительно согласуются с логическими выводами теории, в соответствии с которой стоимость денег в принципе не зависит от того материала, из которого они сделаны. Имея в виду этот факт, мне кажется, мы можем утверждать, что Платон был первым известным нам сторонником одной из двух фундаментальных теорий денег, так же как Аристотель может быть назван первым известным нам сторонником другой теории (см. ниже раздел 5). Конечно, маловероятно, чтобы они создали эти теории, но мы можем быть уверены, что они их преподавали и что они вкладывали в них точно тот же самый смысл, что и те авторы, которые вновь к ним вернулись начиная с середины средневековья и позднее. Мы можем быть полностью в этом уверены, так как данные авторы достаточно отчетливо обнаруживают влияние и Платона, и Аристотеля. Такое отношение родства может быть строго доказано.

Диалог "Эриксий", который не был написан Платоном, но дошел до нас вместе с его работами и который не содержит ничего, что противоречило бы любым его известным взглядам, упоминается здесь только потому, что он является единственным дошедшим до нас сочинением, полностью посвященным экономическим вопросам, и действительно рассматривает их ради них самих.

Во всех остальных отношениях содержание этого диалога - в основном исследования о природе богатства, которое увязывается с потребностями и тщательно отделяется от денег - не представляет особого интереса.

3. Аналитические достижения Аристотеля

Достижения Аристотеля совсем иные. И дело не только в том, что в его трудах очарование Платона блистает своим отсутствием, и вместо этого мы обнаруживаем (если подобное возможно говорить не нанося оскорбления столь великой личности) чинный, прозаический, слегка заурядный и более чем слегка напыщенный здравый смысл. И дело не только в том, что Аристотель в гораздо большей степени, чем Платон, - во всяком случае гораздо более откровенно, чем Платон - соотносил и обсуждал существовавшие ранее взгляды, которые имелись, по-видимому, в достаточно обширной литературе.

Существенная разница заключается в том, что анализ, как самостоятельная цель, можно сказать (в некотором смысле), отсутствовавший в мышлении Платона, являлся главной движущей силой мышления Аристотеля. Это явствует из логической структуры его рассуждений. Это становится еще яснее, когда мы рассматриваем методы его работы: например, его политические понятия и доктрины были выделены из обширного собрания конституций греческих государств, на составление которых он затратил немало труда. Он, конечно, тоже искал наилучшее государство, в котором реализовывалась бы наилучшая жизнь, Summum Bonum (высшее благо. - Прим. пер.) и справедливость.

Он также высказывал множество оценочных суждений, претендуя на их абсолютную истинность (как и мы). Он также придавал нормативную форму своим результатам (как и мы). Наконец, он также пускался в нравоучения в вопросах добродетели и порока (чего мы не делаем). Но сколь бы ни было все это важно для него самого и в течение более чем 2000 лет для его читателей, нас это совершенно не интересует; как я уже говорил - и я буду использовать любую возможность повторить это вновь и вновь - все это влияет на цели и мотивы анализа, но не влияет на его природу.

Но лишь небольшая часть его аналитических достижений связана с экономическими проблемами. Его основные труды, так же как и его главные интересы в области социальных явлений, лежат в сфере того, что мы условились называть экономической социологией, или даже в сфере политической социологии, которой он подчинял и экономическую социологию, и собственно экономическую науку. Его "Политику" необходимо оценивать как сочинение или учебник о государстве и обществе. А его "Никомахова этика" - всеобъемлющее сочинение о человеческом поведении, рассматриваемом под нормативным углом зрения - также посвящена преимущественно политическому человеку, человеку в городе-государстве, так что ее следует считать дополнением к "Политике", вместе с которой они составляют первое известное нам изложение единой общественной науки. Читатель, наверное, знает, что примерно до времен Гоббса все, что развивалось под рубрикой политической науки или политической философии, было вскормлено на аристотелевом бульоне.

Для наших целей достаточно заметить: 1) что Аристотель как хороший аналитик был не только крайне осторожен при разработке категорий, но что он устанавливал соотношения между ними в своем понятийном аппарате, т. е. в системе инструментов анализа, которые были связаны друг с другом и предназначены для совместного использования - бесценное благодеяние для последующих веков; 2) что наряду с состояниями он изучал и процессы изменения, как это и предполагает его "индуктивный" подход, отмеченный выше; 3) что он пытался проводить различие между теми чертами социальных организмов или поведения, которые существуют благодаря всеобщей или внутренне присущей необходимости (φoσει), и прочими, которые устанавливаются законодательными решениями или обычаями (νoμω); 4) он обсуждал социальные институты с точки зрения их задач и тех преимуществ и недостатков, которые, как ему казалось, с ними связаны, и что поэтому он сам совершал, а за ним и его последователи совершали рационалистическую ошибку определенного вида, а именно - телеологическую ошибку. Отложив на будущее рассмотрение его понятия естественного закона, мы ограничимся тремя характерными примерами его анализа.

4. О происхождении государства, частной собственности и рабства

Вопреки широко распространенному мнению Аристотель не был согласен с идеей Платона, что государство развилось из патриархальной семьи или gens (род. - Прим. пер.). Он так же не принял полностью идею общественного договора, которая, по-видимому, была широко распространена среди софистов, хотя эта идея постоянно возникает на его пути. Иногда он даже рассуждал о первоначальном соглашении (an original covenant), так что эта идея легко переходила к любому его ученику. Это интересно по двум причинам. Во-первых, в XVII и XVIII вв. общественный договор стал центральным элементом направления научной мысли, выразители которого сильно обиделись бы, если бы их назвали последователями Аристотеля. Во-вторых, то, как Аристотель рассматривает этот вопрос, характерно для его общего отношения к идеям софистов. Многое у Аристотеля предполагает сильное влияние софистов. Тем не менее он постоянно полемизировал с ними или даже скорее, с теми взглядами, которых, как мы знаем, они придерживались. Наверное, такое отношение нетрудно объяснить, во всяком случае оно встречается нередко. Но как бы то ни было, мы не должны из-за этого забывать о том факте, что он воспринял некоторые их мысли, и некоторое влияние софистов достигло средневековья преимущественно через его труды.

Во второй книге "Политики" Аристотель обсуждает частную собственность, коммунизм и семью в основном в ходе критики Платона, Фалеса и Гипподама. Его критика Платона - единственного из этих троих, тексты которого мы можем сравнить с критикой - на удивление несправедлива и, более того, совершенно неправильно трактует сущность и значение творения Платона. Но аргументы, которые он выдвинул в защиту частной собственности и семьи и против коммунизма, в результате этого оказываются еще более удачными - они почти полностью совпадают с аргументами либералов XIX в., принадлежащих к среднему классу.

Аристотель жил в обществе и дышал воздухом цивилизации, жизненно важным элементом которой являлось рабство. Однако в то время этот жизненно важный институт находился под постоянным огнем социальной критики. Иными словами, рабство превратилось в проблему. Аристотель попытался решить эту проблему, выдвинув принцип, который должен был служить и в качестве объяснения, и в качестве оправдания. Этот принцип устанавливал то, что он считал бесспорным фактом, - "естественное" неравенство людей. По своим врожденным качествам одни люди предназначены для того, чтобы подчиняться, другие - для того, чтобы править. Он осознавал трудность отождествления этого утверждения с совсем другим: с тем, что первый класс людей действительно становится рабами в реальной жизни, а люди из второго класса становятся в реальной жизни господами. Но он преодолел эту трудность, признав возможность "неестественных" и "несправедливых" случаев рабства, например, таких, которые возникли бы в случае огульного обращения в рабство греческих военнопленных.

Большинство из нас увидят в этой теории бесподобный пример влияния идеологии, а также апологетическую цель (как мы знаем, они не обязательно совпадают). Тем важнее выявить до конца, на чем же именно основывается такое впечатление. Оно, конечно, не может основываться на том, что нам не нравится утверждение, что рабство объясняется врожденной неполноценностью. Нельзя считать достаточным и то, что в теории Аристотеля есть несколько недоказанных утверждений. Тогда были бы установлены ошибки в анализе, но не влияние идеологии. Тем не менее, если все ошибки, сделанные в ходе рассуждения, указывают в одном направлении, а это направление соответствует тому, что мы считаем идеологией исследователя, то мы, наверное, вправе заподозрить влияние идеологии. Но даже тогда неприятие должно основываться не на подозрении в этом влиянии, а на доказательстве ошибок.

5. "Чистая" экономическая наука Аристотеля

Имея в виду эти принципы интерпретации, мы обращаемся теперь к зачаткам "чистой" экономической науки Аристотеля, элементы которой могут быть обнаружены в основном в "Политике" (I, 8-11) и в "Этике" (V. 5). Легко показать, что он в первую очередь интересовался тем, что выглядело "естественным" и "справедливым" с точки зрения его идеала хорошей и добродетельной жизни. Экономические факты и связи между экономическими фактами, которые он рассматривал и подвергал оценке, предстают в свете тех идеологических предубеждений, которые следует ожидать от человека, живущего внутри и писавшего для развитого праздного класса, презиравшего работу и занятия хозяйством, и, конечно, любившего земледельца, который его кормил, и ненавидевшего кредитора, который его эксплуатировал. Эти вещи столь же (но не более) интересны, чем соответствующие им, хотя и отличные от них, оценочные суждения и идеология современных интеллектуалов. Главное, что действительно важно для нас, заключается в следующем. Аристотель основывал свой экономический анализ непосредственно на потребностях и их удовлетворении. Начав с натурального домашнего хозяйства, он затем вводил разделение труда, бартерный обмен и как средство преодоления трудностей прямого бартерного обмена - деньги.

Ошибка, заключавшаяся в смешении богатства и денег, в должный момент подвергалась суровой критике. У него нет теории "распределения". Это является, по-видимому, лишь частью большой литературы, которая была утеряна, и составляет главное наследие греков в области экономической теории. Мы проследим его судьбу вплоть до "Богатства народов" А. Смита, первые пять глав которого представляют собой ни что иное, как развитие той же самой линии рассуждений. Давайте поэтому посмотрим более внимательно на это наследие.

а) Стоимость. Аристотель не только различал потребительную стоимость и меновую стоимость так же четко, как и любой более поздний автор, но он понимал также, что последняя каким-то образом получается из первой. Но само по себе это не только не выходит за рамки здравого смысла, но и является банальностью, а дальше он не продвинулся. Его неудачу в этом вопросе позднее компенсировали схоласты, которым приписывают заслугу создания теории цены - ведь нельзя сказать, что теория цены была у самого Аристотеля. Считается, что это произошло по причине его поглощенности этической проблемой справедливости в ценообразовании - "коммутативной" справедливости, которая отвлекла его интересы от аналитической проблемы фактического ценообразования. Ничто не может быть дальше от истины.

Как достаточно убедительно показывает более поздний пример схоластов, поглощенность этической стороной ценообразования является как раз одним из самых сильных побудительных мотивов, который только существует для анализа фактических рыночных механизмов. Между прочим, некоторые отрывки показывают, что Аристотель пытался это осуществить и потерпел неудачу. Он, однако, рассмотрел случай монополии ("Политика", I, 11 и "Этика", V, 5), которую он определял также, как ее все