Часть I. Введение, предмет и метод

Глава 1. Введение и план

2. Почему мы изучаем историю экономической науки?

Почему мы вообще изучаем историю любой науки? Как считают некоторые, для того, чтобы сохранить все полезное, что содержалось в трудах предшествующих поколений. Предполагается, что концепциями, методами и выводами, не подлежащими сохранению в современной науке, можно вообще не заниматься. Тогда зачем обращаться к старым авторам и их устаревшим взглядам? Может быть, предоставить все это старье заботам немногих специалистов, находящих вкус в этом занятии?

В поддержку такой точки зрения можно сказать многое. Действительно, лучше уж "списать" старомодный образ мысли, чем бесконечно за него цепляться. И все-таки полезно иногда заглядывать в чулан, если, разумеется, там слишком долго не задерживаться. Выгоды, которые мы от этого надеемся получить, можно разбить на три группы: педагогические преимущества, новые идеи и понимание логики человеческой мысли. Рассмотрим их по очереди, сначала применительно к любой отрасли науки, а затем, четвертым пунктом, покажем, почему экономическая наука особенно нуждается в истории анализа.

Во-первых, преподаватели и студенты, считающие, что для знакомства с наукой достаточно прочесть только самый последний трактат, скоро обнаружат, что столкнулись со значительными трудностями, которых можно было бы избежать. Если в этом последнем трактате нет хотя бы краткого исторического очерка, то никакая глубина, новизна, строгость и элегантность изложения не помогут студентам (по крайней мере, большинству из них) понять, в каком направлении развивается наука и каково значение данного трактата в этом развитии. Дело в том, что в любой отрасли знаний набор проблем и методов их решения, существующий в каждый конкретный момент, предопределяется достижениями и упущениями тех, кто работал раньше при совершенно иных условиях. Невозможно полностью осознать значение этих проблем и адекватность данных методов, если мы не знаем предшествующих проблем и методов их решения, реакцией на которые является сегодняшняя ситуации. Научный анализ - это не просто логически последовательный процесс, начинающийся с какой-то примитивной стадии и идущий по пути неуклонного прогресса. Это не поступательный процесс открытия новой объективной реальности, каким может быть, например, открытие и описание бассейна реки Конго. Процесс научного анализа напоминает скорее непрерывную борьбу с тем, что уже создано нами и нашими предшественниками. Его прогресс (насколько он существует) диктуется не логикой, а влиянием новых идей, наблюдений, потребностей и, не в последнюю очередь, особенностями характера новых исследователей. Поэтому любой трактат, претендующий на то, чтобы изложить "современное состояние науки", в действительности излагает методы, проблемы и выводы, которые исторически обусловлены и имеют смысл только в контексте исторических условий их возникновения.

Иными словами: состояние любой науки в данный момент времени в скрытом виде содержит ее историю и не может быть удовлетворительно изложено, если это скрытое присутствие не сделать открытым. Хочу тут же добавить, что этот педагогический принцип будет последовательно проводиться на протяжении всей книги и диктовать выбор материала для обсуждения, иногда в ущерб другим важным критериям.

Во-вторых, изучение истории науки часто придает нашему сознанию творческий импульс. Для разных исследователей это воздействие истории неодинаково, но, видимо, лишь в очень немногих случаях оно начисто отсутствует. Лишь поистине ленивые умы не способны расширить свой горизонт, оторвавшись от работы на злобу дня и созерцая величественные горные цепи, созданные мыслью наших предшественников. Продуктивность такого творческого импульса может проиллюстрировать хотя бы тот факт, что основные идеи, вылившиеся затем в специальную теорию относительности, были впервые высказаны в книге по истории механики^*. Но и помимо вдохновения каждый из нас, изучая историю своей науки, может получить полезные, хотя иногда и горькие уроки. Мы узнаем о пустых и плодотворных противоречиях, о ложных путях, тупиках и напрасных усилиях, о кратких и прерванных периодах прогресса, о всевластии случая, о том, как не надо вести исследование, как выходить из затруднительных положений. Мы осознаем, в силу каких причин мы находимся именно на нашей стадии развития и не продвинулись дальше. Наконец, мы узнаем, какие идеи в науке пользуются успехом и почему - вопрос которому мы будем уделять внимание на протяжении всей книги.

^* (Mach Е. Die Mechanik in ihrer Entwicklung: historisch - kritisch dargestellt.)

В-третьих, высшая похвала, которую можно сделать истории любой науки, - это признать, что она позволяет нам проникнуть в тайны человеческого мышления. Разумеется, содержащийся в истории науки материал имеет отношение лишь к определенному виду интеллектуальной деятельности. Но в этих пределах она поставляет нам практически полную информацию. Она являет нам логику в конкретном применении, логику в действии, в сочетании с определенным видением проблемы и поставленной целью. В любой сфере человеческой деятельности мы можем наблюдать, как работает человеческое мышление, но ни в какой другой области мы не сможем настолько приблизиться к нему, как в науке, потому что именно ученые чаще всего берут на себя труд описывать свой мыслительный процесс. К различным ученым это относится в разной степени: некоторые, например Гюйгенс, более откровенны, другие, например Ньютон, более замкнуты.

Но даже самый замкнутый из ученых обязательно раскрывает свой мыслительный процесс - это в самой природе научной деятельности (в отличие от политической). Именно поэтому всеми (от Вьюуэлла и Дж. С. Милля до Вундта и Дьюи) признано, что общее науковедение - это не только приложение логики, но и лаборатория ее изучения. Научные приемы и методы не только можно оценивать в соответствии с внешним логическим стандартом: они сами вносят вклад в формирование таких стандартов и реагируют на них. Рискуя впасть в преувеличение, все-таки можно сказать, что из научного наблюдения и научного анализа можно выделить определенный вид практической логики, для чего, конечно, требуется изучение истории науки.

В-четвертых, предыдущие аргументы (прежде всего первые два) в особенности применимы к экономической науке. В параграфе 3 мы рассмотрим следствия того очевидного факта, что сам по себе предмет этой науки представляет собой уникальный исторический процесс, и таким образом экономическая наука различных эпох занимается различными фактами и проблемами. Уже один этот факт способен вызвать повышенный интерес к истории экономических идей. Но давайте временно отвлечемся от него, чтобы избежать повтора, и выделим значение другого факта. Как мы убедимся, экономической науке нельзя отказать в исторической непрерывности. В действительности наша основная цель как раз и состоит в том, чтобы описать процесс филиации научных идей - процесс, в котором усилия людей понять экономические явления в нескончаемой последовательности порождают, совершенствуют, и устраняют аналитические структуры. Один из главных выводов этой книги гласит, что этот процесс в принципе не отличается от аналогичных процессов в других отраслях знаний. Но по причинам, которые мы постараемся объяснить, эта филиация идей в нашей науке наталкивается на большие препятствия, чем в других.

Наши интеллектуальные достижения мало кого приводят в восторг и меньше всех - нас самих, экономистов. Более того, они всегда были (и есть) не только скромными, но и крайне неупорядоченными. Методы сбора и анализа фактов, которые некоторые из нас считают непригодными или в принципе неверными, широко применялись и применяются другими экономистами. И хотя, как я хочу показать, в каждую эпоху существовала утвердившаяся профессиональная точка зрения по научным вопросам, часто выдерживавшая испытание серьезными политическими разногласиями, мы все же не можем говорить о ней с той же уверенностью, как физики или математики. В результате мы не можем или не хотим доверить друг другу задачу обобщить современное состояние нашей науки.

В отсутствие удовлетворительных обобщающих работ здесь нам может помочь изучение истории науки. Для экономической теории в гораздо большей степени, чем, например, для физики, справедливо положение, что современные проблемы, методы и результаты научных исследований не могут быть полностью поняты, если мы не знаем о том, как экономисты пришли к нынешнему образу мыслей.

Кроме того, в нашей науке множество научных выводов, гораздо больше, чем в физике, были отброшены или оставались в забвении в течение столетий. Мы столкнулись с примерами поистине ужасающими. Экономист, изучающий историю своей науки, скорее найдет в ней интересное предположение или полезный хотя и горький урок, чем физик, который в принципе может спокойно исходить из того факта, что из работ его предшественников почти ничего ценного не пропало.

3. Но существует ли экономическая наука?

Ответ на этот вопрос зависит, разумеется, от того, что мы понимаем под "наукой". В повседневном речевом обиходе, а также в академических кругах (особенно в англо- и франкоязычных странах) этим термином (science) часто обозначаются только естественные науки и математика. Экономическая теория, как и все общественные дисциплины, в этот набор, следовательно, не попадет. Не сможет она в полном объеме называться наукой и в том случае, если за критерий "научности" принять использование методов, аналогичных методам естественных наук, или если мы примем лозунг "наука есть измерение", тогда "научной" можно считать лишь малую часть нашей отрасли знания. В этом нет ничего зазорного: назвать какую-то область знаний наукой - это не комплимент и не порицание.

Для наших целей годится самое что ни на есть широкое определение: наука - это любой вид знания, которое является объектом сознательного совершенствования. Этот процесс совершенствования порождает определенные приемы мышления - методы или "технику" исследования. Достигаемая с помощью этой техники степень осмысления фактов выходит за пределы возможностей обыденного сознания. Поэтому мы можем принять определение, практически эквивалентное первому: наука - это любая область знания, выработавшая специализированную технику поиска и интерпретации (анализа) фактов.

Наконец, если мы хотим подчеркнуть социологический аспект, мы можем с тем же основанием сказать, что наука - это любая отрасль знания, в которой действуют люди (так называемые исследователи или ученые), занятые совершенствованием имеющегося в ней запаса фактов и методов и в силу этого осознающие факты и овладевающие методами их анализа лучше, чем "профаны" и простые "практики". Можно предложить и другие, не худшие определения. Вот еще два, которые мы добавим без комментариев: 1) наука - это усовершенствованный здравый смысл; 2) наука - это знание, вооруженное инструментами.

Поскольку экономисты используют технику анализа, недоступную широкой публике, экономическая наука безусловно является наукой в нашем смысле. Отсюда, казалось бы, следует, что написать историю этой техники - довольно-таки простая задача, и тот, кто за нее возьмется, не должен испытывать никаких мук и сомнений. К сожалению, это не так. Мы не только не выбрались здесь из чащи, мы даже еще не попали в нее. Прежде чем приступить к нашему предприятию, надо убрать с пути множество препятствий, самое серьезное из которых носит название идеологии. Этой работой мы займемся в следующих главах этой части. Теперь же прокомментируем наше определение науки.

Во-первых, рассмотрим возражение, которое читателю может показаться "убийственным". Если определить науку как знание, вооруженное инструментами, т. е. по признаку использования специальной техники, то почему бы не включить в нее, скажем, первобытную магию? Она ведь использует технику, недоступную каждому и передаваемую профессиональными магами из рук в руки. Конечно, мы должны это сделать! Дело в том, что магия и другие схожие виды деятельности часто неуловимо переходят в то, что мы сегодня признаем наукой: так астрология была неразлучной спутницей астрономии вплоть до начала XVII в.

Есть и другой, еще более убедительный довод. Если мы исключим из области науки какой-либо вид вооруженного инструментами знания, это будет означать, что мы считаем свой критерий "научности" абсолютной истиной на все времена. Но на это мы пойти не можем. В действительности мы можем оценить любой вид знания (в настоящем или в прошлом) только исходя из своих собственных стандартов, поскольку у нас нет других. Эти стандарты складывались на протяжении более шести столетий^* и за это время допустимые рамки научного анализа все более сужались.

^* (Эта оценка касается только западной цивилизации, а достижения древних греков учитываются лишь с тех пор, как они были унаследованы западноевропейской мыслью в XIII в. Отправным пунктом мы считаем "Сумму теологии" Фомы Аквинского, исключающую откровение из "философских дисциплин". Это был первый и самый важный шаг в методологии науки в Европе после крушения античного мира. Ниже будет показано, что, кроме этого. Фома Аквинский исключил из допустимых научных методов ссылки на авторитеты.)

Когда мы говорим о "современной", "эмпирической" или "позитивной" науке (последний эпитет не имеет никакой связи с философским позитивизмом), мы имеем в виду только эти, суженные критикой рамки. При этом современные методы анализа в разных науках различаются и, как мы уже отметили, никогда не бывают абсолютно бесспорными. В целом их отличают два главных признака: они сокращают общее число доступных нам научных фактов, оставляя лишь "факты, верифицируемые в ходе наблюдения или эксперимента"; они оставляют из допустимых методов лишь "логический вывод из верифицируемых фактов". Впредь мы также будем стоять на точке зрения "эмпирической науки", по крайней мере в той степени, в какой ее принципы признаны в экономической науке. Однако читатель должен запомнить: хотя мы рассматриваем различные теории именно с данной точки зрения, мы не считаем ее "абсолютно верной".

Если даже с позиций "эмпирической науки" мы решим, что тот или иной тезис или метод является неудовлетворительным (разумеется, с учетом исторических условий его возникновения), мы не исключаем его тем самым из области научной мысли в нашем первоначальном (самом широком) определении, не отрицаем его научного характера, критерий которого (если он вообще существует) содержится в "профессиональных" стандартах данной эпохи и данной страны.

Во-вторых, из нашего первоначального определения "знание, вооруженное инструментами" следует, что в принципе невозможно точно датировать (хотя бы десятилетиями) зарождение, не говоря уже об "основании" науки (другое дело - зарождение определенного метода или "школы"). Как науки развиваются, так они и возникают: из обыденного опыта или из других наук, путем медленного прироста знаний, постепенной дифференциации, под благотворным или неблаготворным влиянием среды и отдельных личностей. Все, что может сделать историческое исследование, - это сузить рамки того периода, когда с равным основанием можно признать или отрицать существование данной науки. Но никакое исследование не в состоянии устранить эту зону сомнения.

Что касается экономической науки, то лишь идеологическим предубеждением или невежеством можно объяснить заявление, что эту науку "основал" А. Смит, Ф. Кенэ, У. Петти или кто-нибудь другой, и поэтому историческое исследование должно начинаться именно с него^*. Однако следует признать, что случай с изучением экономики особенно труден, поскольку здесь соотношение между обыденными и научными знаниями гораздо больше смещено в сторону первых, чем в остальных областях научного исследования. Каждый знает, что богатый урожай связан с низкими ценами на продовольствие, а разделение труда повышает эффективность производства. Эти знания, очевидно, являются преднаучными, и бессмысленно видеть в них, если они встречаются в старинных книгах, научные открытия. Примитивный аппарат теории спроса и предложения научен. Но научные достижения в данном случае настолько скромны, что различить здравый смысл и научное знание можно здесь только по субъективным критериям.

^* (Й. Шумпетер справедливо отмечал трудности, связанные с определением начала экономической науки и ее основателей. Тем не менее нельзя не отметить, что политическая экономия как наука, сложилась не сразу. Первоначально можно, выделить, так называемый, "донаучный" этап, когда исследователи изучали, главным образом, поверхностные связи, не отделяя главное от второстепенного. Например, предметом анализа меркантилистов были отношения, складывающиеся в сфере обращения. Поэтому перенос исследования в сферу производства К. Маркс рассматривает как важнейший критерий становления научной политической экономии. Это позволяет ему в рамках буржуазной политической экономии выделить классический этап. "...Под классической политической экономией, - писал К. Маркс, - я понимаю всю политическую экономию, начиная с У. Петти, которая исследует внутренние зависимости буржуазных отношений производства. В противоположность ей вульгарная политическая экономия толчется лишь в области внешних, кажущихся зависимостей, все снова и снова пережевывает материал, давно уже разработанный научной политической экономией, с целью дать приемлемое для буржуазий толкование, так сказать, наиболее грубых явлений экономической жизни и приспособить их к домашнему обиходу буржуа" (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 91, прим.). Как видим, К. Маркс в периодизации развития политической экономии руководствовался, прежде всего, научным критерием - степенью проникновения в сущность экономического строя.)

Воспользуюсь случаем для экскурса в смежную область. Определить науку как вооруженное инструментами знание и связать ее с деятельностью особых групп людей - что почти то же самое, что подчеркнуть важность специализации, в результате которой (на сравнительно поздней стадии) возникли отдельные науки^*. Но этот процесс специализации никогда не следовал никакому рациональному плану - явному или неявному. Совокупность наук никогда не имела логичной структуры, она похожа скорее на тропический лес, чем на здание, возведенное по плану. Индивиды и группы следовали за своими лидерами, разрабатывали методы, увлекались своими проблемами, пересекались с исследованиями в других странах. В результате границы большинства наук непрерывно сдвигались и бесполезно определять их исходя из предмета или метода.

^* (Добавлю, что внутри профессиональных групп научных работников обязательно возникает специальный язык, все более недоступный широкой публике. Этот экономящий силы прием можно было бы использовать как критерий науки, если бы не то обстоятельство, что очень часто такой язык возникает лишь через много лет после того, как наука (в нашем смысле) утвердилась как таковая. Специальный язык возникает под давлением крайних неудобств, связанных с необходимостью употреблять в научном анализе плохо для этого подходящие понятия из арсенала здравого смысла. К сожалению, экономисты, и это нанесло немалый ущерб их науке, всегда придавали чрезмерное значение тому, чтобы их понимала широкая публика. В свою очередь эта публика до сих пор столь же необоснованно возмущается любой попытке ввести более рациональную практику.)

В особенности это относится к экономической науке, не являющейся строгой наукой наподобие акустики, а скорее совокупностью плохо упорядоченных и пересекающихся областей знания вроде "медицины". Поэтому мы будем приводить определения экономической науки у других авторов прежде всего для того, чтобы поразиться их неадекватности, но сами не будем придерживаться ни одного из них.

В-третьих, в нашем определении ничего не говорится о мотивах, побуждающих людей тратить силы на совершенствование имеющихся знаний в какой-бы то ни было области. В дальнейшем мы еще вернемся к этой теме. Сейчас же только заметим, что научный характер исследования не зависит от цели, с которой оно было предпринято. Например, научность бактериологического исследования не зависит от того, служит ли оно медицинской или любым иным целям. Аналогично, если экономист исследует спекуляцию, используя методы, которые в его время и в его окружении признаны научными, то результаты его исследования обогатят экономическую науку независимо от того, выступает ли он за принятие регулирующего законодательства или, наоборот, собирается защитить спекуляцию от такого законодательства, или, наконец, просто удовлетворяет свою любознательность. Цель исследования может нам не нравиться, но если она не искажает факты, или аргументацию, мы не можем отказаться признать ее результаты. Отсюда следует, что для нас аргументы "апологетов" (оплаченных или нет - все равно), если только они носят научный характер, ничем не хуже доводов "беспристрастных мыслителей", если такие, конечно, существуют.

Запомним: иногда интересно задать вопрос, почему человек говорит, то, что он говорит, но каков бы ни был ответ, он сам по себе не сможет ни подтвердить, ни опровергнуть его суждения. Мы не будем использовать дешевый прием политической борьбы, к несчастью весьма распространенный среди экономистов, а именно атаковать или превозносить мотивы человека, выдвинувшего какой-либо тезис, или интересы, которым он, по-видимости, служит.

Глава 2. Техника экономического анализа

Интерлюдия 1. Последний параграф предыдущей главы ставит несколько проблем, которых мы коснемся в гл. 4. Теперь же оставим на время изложение наших аргументов и объясним некоторые понятия и принципы, из которых будет исходить наша история экономического анализа.

Начнем с совершенно житейского вопроса: что отличает ученого-экономиста от всех других людей, думающих, говорящих и пишущих на экономические темы? Прежде всего - владение техникой анализа^* в трех областях: истории, статистики и "теории". Вся эта техника вместе взятая как раз и составляет то, что мы называем экономическим анализом^**.

^* (Слово "техника" употребляется здесь в очень широком смысле: систематический сбор и интерпретация фактов в некоторой области, выходящие за рамки знаний обычного практика уже удостоверяют научный уровень исследования, даже если при этом не употребляются никакие утонченные, в принципе непонятные профанам методы.)

^** (Позднее в этой главе Шумпетер добавил к этим трем областям четвертую - экономическую социологию. - Прим. издателя.)

1. Экономическая история

Из этих фундаментальных областей анализа, экономическая история, подводящая нас к сегодняшним фактам и включающая их, бесспорно, является самой важной. Могу сказать, что если бы мне пришлось начать заниматься экономической наукой заново и я мог бы выбирать только одну из трех областей анализа, я выбрал бы изучение экономической истории. Я сделал бы это в силу трех причин.

Во-первых, сам предмет экономической науки представляет собой уникальный исторический процесс. Никто не сможет понять экономических явлений любой эпохи, включая современную, без должного владения историческими фактами, надлежащего исторического чутья и того, что может быть названо "историческим опытом"^*.

^* (Это вовсе не означает, что "теория" в описанном ниже смысле невозможна или бесполезна - напротив, сама экономическая история нуждается в ее помощи.)

Во-вторых, исторический анализ неизбежно отражает и "институциональные" факты, не являющиеся чисто экономическими. Поэтому он позволяет лучше всего понять взаимоотношения экономических и неэкономических фактов и правильное соотношение различных общественных наук^*.

^* (Поскольку "теории" в этой области крайне ненадежны, я лично думаю, что изучение истории здесь - не только лучший, но и единственно возможный способ.)

В-третьих, я полагаю, что большинство серьезных ошибок в экономическом анализе вызваны скорее недостатком исторического опыта, чем дефектом какого-либо другого инструмента из арсенала экономиста. Конечно, история в нашем понимании включает и те науки, которые в дальнейшем обособились в результате специализации, такие, как этнология (антропология)^*.

^* (Под антропологией в этой книге (если не указано иначе) понимается наука о происхождении физического строения человека. Изучение первобытных племен, их поведения, языка и общественных институтов мы называем этнологией.)

Важная роль истории в экономическом анализе имеет и два не очень приятных последствия. Во-первых, поскольку история - важнейший (хотя и не единственный) источник фактов для экономиста и поскольку, что еще важнее, экономист сам - продукт своего и всего предшествующего времени, экономический анализ и его результаты безусловно исторически ограниченны, относительны^*, - единственный вопрос в том, насколько. Эту проблему нельзя решить простым философствованием и в нашей книге мы постараемся подвергнуть ее детальному рассмотрению. Именно поэтому в последующих главах мы предпошлем изложению экономического анализа очерк "духа времени", и в особенности политики данной эпохи.

^* (Под относительностью мы имеем в виду всего лишь то, что: 1) мы не можем использовать больше материала, чем у нас есть, и следовательно, некоторые наши выводы вполне могут быть опровергнуты в дальнейшем (это обстоятельство необходимо учитывать, изучая экономистов прошлого); 2) что заинтересованность экономиста в проблемах своей эпохи и его позиция по этим проблемам обусловливает его общий подход к экономическим явлениям. См. гл. 4. Здесь нет ничего общего с философским релятивизмом.)

Во-вторых, мы должны отдавать себе отчет в том, что раз экономическая история является частью экономической науки, то техника исторического исследования входит в инструментарий экономического анализа. Знание, полученное из чужих рук, всегда ненадежно, и поэтому экономист, даже если он не является специалистом по экономической истории, но читает работы историков, должен понимать, как они делаются, чтобы их правильно интерпретировать. Это, конечно, утопическое требование, однако запомним; латинская палеография^*, к примеру, также может входить в технику экономического анализа.

^* (Наука, изучающая памятники древней письменности. - Прим. пер.)

2. Статистика

В принципе очевидно, что статистика в виде отдельных показателей или статистических рядов должна быть жизненно важной областью экономического анализа. В действительности этот факт получил признание лишь с XVI-XVII вв., когда большая часть обязанностей испанских "politicos", к примеру, состояла в сборе и интерпретации статистических данных, не говоря уже о представителях школы "политической арифметики" в Англии и их коллегах во Франции, Германии и Италии^*. Статистика нам нужна не только для объяснения фактов, но и для того, чтобы точно установить, что же подлежит объяснению. Однако и здесь необходимо сделать такую же оговорку, как и в параграфе про историю. Невозможно понять смысл статистических показателей, не зная как они были построены. Нельзя ни самому извлечь из статистики информацию, ни разобраться в информации, поставляемой нам специалистами, если не знать методов статистического анализа и эпистемологической основы этих методов.

^* (Не иначе как курьезом можно назвать тот факт, что элементарный и самоочевидный тезис, которым открывается этот параграф, некоторые экономисты упорно отвергают по сей день.)

Таким образом, овладение современными методами статистического анализа - необходимое, хотя и недостаточное условие корректного экономического исследования. К одним областям это применимо больше, чем к другим. К примеру, ставки слишком велики, чтобы доверять суждение о достоинствах или недостатках различных методов анализа случайных величин специалистам, даже если бы они были единодушны. Конечно, и в данном случае нереально осуществить программу-максимум по овладению статистическими методами. Но в принципе они - часть инструментария экономического анализа, даже если они специально не предназначены для решения экономических проблем. "Ars conjectandi" Якоба Бернулли и "Аналитическая теория" Лапласа имеют право на место в истории многих наук, в том числе и нашей.

3. "Теория"

Третьей фундаментальной областью является "теория". У этого термина множество значений, но для нас в этой книге интерес представляют лишь два из них. Первое, менее важное, отождествляет теорию с объясняющей гипотезой. Такие гипотезы, безусловно, неизбежны в исторической науке и в статистике. К примеру, даже самый неистовый сторонник "голых фактов" в экономической или общей истории не сможет обойтись без того, чтобы построить одну или несколько гипотез (теорий), объясняющих происхождение городов. Статистик должен построить гипотезу или теорию, например, о совместном распределении используемых им случайных величин. Все, что можно добавить по этому поводу, - это указать на ошибочность широко распространенной точки зрения, согласно которой единственной или главной заботой экономиста-теоретика является формулирование таких гипотез (некоторые уточнили бы: высосанных из пальца).

Задача экономической теории совершенно иная. Конечно, экономическая теория, как и теоретическая физика, не может обойтись без упрощающих моделей и схем, отражающих некоторые аспекты действительности. Она должна принимать некоторые положения на веру, чтобы иметь возможность применить к другим фактам известные способы анализа. В нашем случае мы можем назвать положения, которые мы принимаем на веру, гипотезами, аксиомами, постулатами, предпосылками и даже принципами^*, а тезисы, к которым мы приходим, применив корректную аналитическую процедуру в результате исследования, - теоремами.

^* ("Принципом" в этой книге будем называть любое положение, которое обсуждаемые нами авторы не собираются подвергать сомнению. Но это может быть как выведенный ими тезис, так и априорно принимаемый постулат. То же самое относится к сомнительной полезности термину "закон", возникновение которого, его использование и злоупотребление им надо будет рассмотреть особо. Мы говорим о "законе убывающей доходности" или об "основном психологическом законе" Кейнса, которые представляют собой априорные предпосылки, но также и о марксистском "законе понижения нормы прибыли", который Маркс (по крайней мере, по его мнению) вывел в результате своего исследования^**.)

^** (Трудно согласиться с И. Шумпетером, что понятие "закон" имеет "сомнительную полезность" для экономической теории. Политическая экономия, как наука, изучает законы, которые выражают необходимую, существенную, постоянно повторяющуюся взаимосвязь между явлениями и процессами экономической жизни. И. Шумпетер трактовал законы лишь в субъективном смысле, между тем они объективны, хотя их действие отличается от законов природы. Объективность экономических законов объясняется диалектикой объективного и субъективного в человеческой практике. Экономическая деятельность людей предопределена уро