Политика богатых

Давным-давно уже исчезла Пруссия, государство Гогенцоллернов и Бисмарка. Можно поспорить о том, когда именно пошла ко дну эта Пруссия - в 1945 году или раньше.

Для тех, кто отождествлял с Пруссией свою собственную особу и свое сословие, крах произошел еще осенью 1918 года, когда Вильгельм II, не подвергаясь сколько-нибудь серьезной опасности, бросил на произвол судьбы продолжавшую сражаться армию, голодавший, исстрадавшийся народ и удрал в нейтральную страну. Тогда, после отречения короля и отказа кронпринца занять освободившийся трон, казалось, наступил конец всему находившемуся под господством магнатов, юнкеров, пушечных королей и военщины многонациональному государству^*.

^* (По переписи населения Пруссии от 1900 года, 3,88 млн., или 11,25 процента, ее жителей говорили только исключительно на чужом языке: 3,06 млн. - на польском, 142 тысячи - на мазурском, 106 тысяч - на литовском, 100 тысяч - на кашубском, 64 тысячи - на моравском, 64 тысячи - на лужицком, 25 тысяч - на чешском, 137 тысяч - на датском, 77 тысяч - на голландском, 20 тысяч - на фрисландском, 12 тысяч - на валлонском, 22 тысячи - на итальянском. К этому нужно приплюсовать 525 тысяч иностранных подданных, постоянно проживавших в Пруссии, из них: 96 тысяч голландцев, 76 тысяч российских подданных, в основном польской национальности, 24 тысячи датчан, 9 тысяч бельгийцев, 34 тысячи итальянцев. Если же учесть, что многие поляки, датчане, голландцы и представители других национальностей наряду с родным языком владели и немецким, то получится, что фактически доля населения немецкой национальности была еще больше.)

Мы знаем, как обстояло дело потом: уменьшившаяся в результате отторжения от нее части территории Пруссия стала землей с почти чисто немецким населением в составе Веймарской республики, и впервые избранное демократическим путем правительство пыталось привнести в ее жизнь побольше социальной справедливости. Однако упразднение монархии, трехклассного избирательного права, двухпалатной системы, дворянских привилегий и прочих средств господства немногих над эксплуатируемой массой населения, которую держали в состоянии недоразвитости, рабского повиновения и экономической зависимости, отнюдь еще не открывало свободного от препятствий пути в будущее. Ибо - как с горечью отмечал уже Георг Кристоф Лихтенберг (1742-1799) - "строить респуб-лику из материалов свергнутой монархии, несомненно, трудное дело. Приходится заново обтесывать каждый камень, а на это нужно время".

Как выглядели на практике усилия разрешить эту проблему, мы покажем на примере семьи, которая перед ноябрьскими событиями 1918 года стояла во главе прусской когорты власть имущих,- на примере семьи Гогенцоллернов.

Вильгельм II, девятый представитель династии, который мог именоваться королем, и третий, имевший еще право называть себя германским императором (после того как "косой Фриц" с помощью супругов Кольбе фон Вартенберг 18 января 1701 года сам себя повысил в звании на церемонии столь же пышной, сколь и дорогостоящей), был не только самым могущественным, но и - об этом иногда забывают - самым богатым человеком в Пруссии. Поскольку он, как и все другие Гогепцоллерны, был освобожден от уплаты прусского подоходного налога и налога на имущество, "Ежегодник миллионеров королевства Пруссия", составленный на основе статистических данных финансовых органов, содержит лишь несколько осторожных оценок на этот счет. В нем нет точных сведений даже о земельной собственности Гогенцоллернов, но некоторые исходные данные, почерпнутые из "Ежегодников" и других привлеченных для сравнения источников, позволяют сделать вывод, что в Пруссии не было семьи богаче царствующего дома.

Только в провинциях Бранденбург, Померания, Познань, Саксония, Силезия, Западная Пруссия и Шлезвиг-Гольштейн императору и королю, как главе династии, принадлежало 74 дворянских и лесных поместий общей площадью 94 439 гектаров; к этому надо добавить 25 000 гектаров, а может и больше, в Восточной Пруссии, Рейнской провинции и Вестфалии; затем сорок замков, солидные городские земельные участки в Берлине, сокровища искусства, драгоценности, ценные бумаги и наличные деньги. В отношении этих последних уместно отметить, что, по сообщениям печати, Вильгельм I, скончавшийся в 1888 году, оставил после себя "не менее 80 миллионов марок наличными", причем четверть из них приходилась на так называемый "неприкосновенный фонд короны"; эти отложенные на "черный день" 20 миллионов марок золотом полагалось тратить только в случае не отвратимой никакими другими способами опасности.

Таково было - личное и семейное состояние монарха, причем оно отнюдь не исчерпывало всего богатства Го-генцоллернов. Кронпринцу, например, принадлежало силезское княжество Эльс с двумя замками и пятнадцатью поместьями общей площадью 9238 гектаров; собственностью принца Фридриха Леопольда Прусского были земли площадью 33 341 гектар в Западной Пруссии и Познани, а также дворянское поместье Дюппель близ Берлина-Целендорфа и замок Кляйн-Глинике с парком площадью 121 гектар в Нойбабельсберге под Потсдамом; принц Генрих Прусский был хозяином поместий в Познани, Бранденбурге и Шлезвиг-Гольштейне, занимавших 6408 гектаров; принцу Фридриху Генриху в одной только Силезии принадлежало 20 873 гектара, земли плюс владения на Рейне стоимостью 3 миллиона марок, дворец в Берлине с огромным парком, оценивавшийся в 1912 году минимум в 15 миллионов марок, и многое другое. Более двух десятков других членов семьи имели, вместе взятые, земли и прочего имущества на 30 миллионов марок, а князь фон Го-генцоллерн, дальний южногерманский родственник, владел в провинции Бранденбург поместьем Бейтниц, занимающим 13 984 гектара, а в Силезии - четырьмя дворянскими поместьями. Частная земельная собственность всех Гогенцоллернов в их королевстве составляла более 2000 кв. километров - площадь, почти равная площади Саара,- а их богатство исчислялось в миллиард марок золотом. Львиная доля всего этого приходилась на Вильгельма II, ему принадлежало более половины земельных угодий и прочего имущества.

В 1918 году, после отречения и поспешного бегства последнего монарха, естественно, встал вопрос, считать ли брошенное Гогенцоллернами добро, особенно так называемое достояние короны, частью прусского государственного имущества "(и если да, то в какой степени) или же бывший король и его семья еще имеют на него какие-то права. Мы избавим читателей от подробностей бесконечных препирательств, которые в конечном счете привели в 1926 году к плебисциту, перед участниками которого был поставлен вопрос: следует ли без всякой компенсации экспроприировать все имущество бывших властителей и употребить его на благо безработных, жертв войны, пенсионеров, мелких рантье, лиц, пострадавших от инфляции, и т. п. или же этого делать не следует. За экспроприацию высказалось более 12,5 миллиона лиц, имеющих право голоса,-намного больше, чем ожидали, но все же недостаточно для того, чтобы осуществить такую экспроприацию. Что же касается экс-кайзера Вильгельма, то прусское государство передало ему сельскохозяйственные угодья, лесные заповедники и городские земельные участки общей площадью приблизительно 100 000 гектаров, в результате чего обосновавшийся в Дорне (Голландия) беглец снова стал крупнейшим частным землевладельцем не только Пруссии, но и всего рейха. Правительство республики еще до этого добровольно переслало ему в эмиграцию драгоценности короны и Даже назначило бывшему монарху пожизненную пенсию в размере 50 000 марок ежемесячно. Разумеется, все другие члены семьи Гогенцоллернов сохранили в качестве частной собственности свои замки, поместья, виноградники и леса.

Столь благоприятным для них исходом щекотливого Дела и плебисцита Гогенцоллерны обязаны прежде всего двум обстоятельствам. Во-первых, преемник Эберта на посту рейхспрезидента, бывший прусский фельдмаршал Пауль фон Бенкендорф унд Гинденбург, Воспользовался своим престижем и положением глапы государства для того, чтобы в нарушение долга, обязывавшего его соблюдать нейтралитет, занять позицию, Враждебную плебисциту. В письме членам комиссии но проведению плебисцита (позже они обнародовали это письмо) Гинденбург заявил, что ему, "человеку, проведшему жизнь на службе королю Пруссии", самая мысль об экспроприации "высочайших особ" представляется "проявлением беззакония и неблагодарности", а также весьма прискорбным посягательством на основы правового государства. В письме далее говорится дословно следующее: "Этот частный случай может породить прецедент, способный в результате разжигания инстинктов масс и использования бедственного положения народа побудить - в рамках таких плебисцитов - двинуться дальше по пути экспроприации, лишив тем самым немецкий народ основы его культурной, хозяйственной и государственной жизни".

Это была колоссальная помощь, весьма пригодившаяся оказавшимся под угрозой экспроприации князьям, особенно Гогенцоллернам. Она, разумеется, возымела желательное действие и заставила призадуматься даже тех мелких буржуа, которые в ином случае отнеслись бы к сбежавшему бывшему кайзеру с презрением. Кроме того, на руку притязаниям Вильгельма II и его коллег сыграла уловка, примененная монархистами: они объявили, что свидетельством отрицательного отношения к экспроприации будут не голоса, поданные против, а простая неявка на избирательные участки и решение воздержаться при голосовании. Фактически, это, особенно в сельских округах, перечеркивало всякую возможность тайного голосования. О человеке, явившемся на избирательный участок, уже заранее было известно, что он заодно с теми, кто хочет "отнять все у наследственного царствующего дома".

Результаты голосования показали, насколько хорошо сработал этот трюк, особенно там, где от горстки владельцев дворянских поместий зависела основная масса населения. Например, в провинции Восточная Пруссия голосов "за", поданных в ходе плебисцита по вопросу об экспроприации княжеского имущества, было даже меньше, чем общее количество голосов, поданных за марксистские партии на предшествовавших выборах в рейхстаг; в Берлине же и других крупных городах, где попытки воздействовать запугиванием были делом трудным и малоперспективным, сторонники экспроприации добились впечатляющих результатов: за нее было подано голосов гораздо больше, чем до сих пор удавалось совместно собрать всем левым и центристским партиям. Только в Берлине, где почти две трети всех лиц, имеющих право голоса, высказалось за экспроприацию, в поддержку этого требования проголосовали по меньшей мере 20 000 избирателей, обычно отдававших свои голоса правым.

Однако эти успехи в отдельных местах ничего но меняли в общем отрицательном результате голосования, а анализ его не оставляет никаких сомнений в том, что он явился выражением не политической воли большинства, а воли могущественного меньшинства, которое, запугав зависимых от него избирателей, позаботилось о массовом уклонении от участия в голосовании в достаточно большом числе избирательных округов в маленьких городах и сельских районах. В какой-то степени это влиятельное меньшинство, состоявшее из крупных помещиков, фабрикантов и других представителей старой элиты богатых и сильных, могло даже считать свои методы тайного террора во время плебисцита законными: разве сам рейхспре-зидент не назвал поставленные на голосование предложения "беззаконием" и "весьма прискорбным посягательством" на основы правопорядка?

Таким образом, Пруссия не потерпела крах в 1918 году. Она продолжала существовать, пусть без короля и даже при либеральной конституции и социал-демократическом правительстве, благодаря прежнему могуществу магнатов и юнкеров, благодаря власти тесно блокировавшихся по всем общественно важным вопросам с помещиками-дворянами промышленников и банкиров, епископов, судей и ландратов, а также прусской военщины, чьи отборные войска, например гвардейская кавалерийская стрелковая дивизия, по-прежнему были постоянной угрозой для революционной части трудящихся. И наконец, еще один факт: во главе рейха стоял прусский генерал-фельдмаршал - доказательство того, что рухнула только монархия Го-генцоллернов, но отнюдь не старая Пруссия.

Что же, однако, побуждало значительное большинство офицеров, потерявших по вине своего короля здоровье, карьеру и престиж, оставаться монархистами? Почему буржуазия враждебно относилась к республике и по-прежнему благоговела перед прусскими генералами и фельдмаршалами, которые только что продемонстрировали свою бездарность? Каким образом президентом республики мог стать такой человек, как Гинденбург, милитарист и реакционер, который опубликовал 16 августа 1920 года заявление, где вопреки всякой очевидности утверждалось: "Его величество император и король не дезертировал! Я с негодованием отметаю эту клевету! Император покинул нас, ибо его народ отступился от него. Он не мог умереть героем, стоя во главе армии, поскольку было заключено перемирие..." (На самом же деле перемирие было заключено лишь спустя 72 часа, и за это время было суждено погибнуть сотням солдат-фронтовиков.)

Странная приверженность к царствующему дому, последний представитель которого на троне своим поведением довел до абсурда или даже предал собственные, облеченные в пышное риторическое одеяние принципы, объясняется очень просто: забота эта касалась не последнего кайзера и короля, которого никто не жаждал увидеть вновь на троне, а тем более кронпринца, в пригодности которого к этой роли еще во времена монархии сомневались даже верные почитатели Гогенцоллернов. Дело было в желании восстановить старую систему, позволившую богатым и могущественным занять определенное положение, и систему, охранявшую их привилегии, гарантировавшую карьеру их сыновей.

Правда, республика не тронула и волоска на голове кого-либо из старой элиты, никого не ущемила в имуществе и, если не юридически, то фактически, оставила большинство привилегий даже тем, кто пользовался любым случаем, чтобы причинить ей вред. Но заслоны вроде трехклассного избирательного права, которые монархия возвела и заботливо поддерживала, отгораживаясь от неимущих масс населения, частично были разрушены. Кое-кого бросало в дрожь при мысли о том, что наступит день, когда лавина недовольства и просто отчаяния прорвет последние запруды, поставит под вопрос считавшиеся незыблемыми авторитеты и начисто сметет священнейшие из всех благ: богатство, власть и привилегии.

Именно поэтому подавляющее большинство старой элиты богатых и могущественных, особенно в Пруссии, дружно ненавидели Веймарскую республику, презрительно именуя ее "системой"; называло "бонзой" каждого, кто не принадлежал "к нашему кругу", не имел связей и состояния, сделал карьеру "всего-навсего" через демократические институты. Это большинство старой элиты расценивало, возможно справедливо, уважение республиканских властей к наследственному богатству и титулам как слабость, которой грех не воспользоваться, и отвечало на все попытки "системы" вовлечь старый "высший слой" в жизнь общества высокомерием и пренебрежением, клеветнической пропагандой, а также более или менее тайным содействием всякой попытке переворота справа.

Вот почему - а вовсе не из любви к "наследственному царствующему дому", на экспроприацию которого финансовым и политическим "богам" в принципе было бы наплевать, не грози эта опасность ее собственному имущественному положению,- прежняя "верхушка общества" оставалась по своим взглядам монархистской. Любой король из Гогенцоллернов, каким бы банкротом он ни оказался, был тем не менее "своим человеком", обладающим состоянием во много сотен миллионов марок, консервативным братом по классу, способным обуздать строптивую чернь! Журнал "Симплициссимус" совершенно правильно объяснил эту позицию, когда поместил под рисунком, изображавшим Эдуарда Тени, одного из воинственно настроенных крупных остэльбских юнкеров, произносящим речь на собрании избирателей, следующую подпись: "А поэтому, господа, давайте вернемся к монархии! Одну жирную свинью прокормить легче, чем сотню тощих!"

Какими же путями проводила в жизнь свою политику когорта сильных и богатых вильгельмовского рейха, которая столь удачно вышла сухой из воды, несмотря на проигранную войну, крах монархии, полное обесценение сбережений и военных займов? Да самыми различными и - если не говорить о некоторых исключениях - сначала осторожно и в большинстве случаев но нескольким направлениям.

Из Гогенцоллернов, например, принц Оскар, один из младших сыновей кайзера, был вожаком "Стального шлема". В 1932 году его избрали в правление гуген-берговской Немецкой национальной народной партии; принц Эйтель Фридрих, командовавший во время мировой войны 1-й гвардейской дивизией, поддерживал тесный контакт с так называемыми "патриотическими союзами", организациями ветеранов и рейхсвером; принц Август Вильгельм ("Ауви"), еще ранее флиртовавший с правоэкстремистскими штурмовыми отрядами Гитлера, стал в 1930 году "имперским оратором", а позднее депутатом рейхстага от НСДАП и обергруп-пенфюрером СА; старший из кайзеровских сыновей, кронпринц Вильгельм, поддерживал "полуофициальные" связи с умеренно правыми политическими деятелями и высокопоставленными чиновниками, которые считались представителями , ненавистной "системы". О том, как все это выглядело на практике, можно судить по записи в дневнике Густава Штреземана от 24 июля 1925 года:

"По приглашению кронпринца Вильгельма я присутствовал сегодня на обеде на вилле Цецилиенхоф в Потсдаме. Кроме меня, за столом были граф фон дер Шуленбург (депутат рейхстага от немецкой национальной партии), камергер граф Ранцау, генерал Вил-лизен и сыновья кронпринца... Кронпринц держался исключительно мило и показался мне в политическом плане человеком весьма разумным. Он целиком занят своей книгой, посвященной разоблачению мифа о вине Германии за развязывание войны... За столом он первым выпил за мое здоровье со словами: "Я никогда не забуду, что вы для меня сделали!" - 9 ноября 1923 года, в день путча Гитлера - Лю-дендорфа в Мюнхене, тогдашний рейхсканцлер Штре-земан дал кронпринцу, попросившему 13 ноября 1918 года убежища в Голландии, возможность вер-иуться в Германию. Национал-либеральный политик Штреземан, который после своего канцлерства и до самой смерти в 1929 году оставался имперским министром иностранных дел и, несмотря на отчаянное сопротивление немецких националистов и национал-социалистов, добивался взаимопонимания и примирения с Францией (за что ему была присуждена Нобелевская премия мира), записывает 16 декабря 1925 года в своем дневнике:^*

^* (Подлинные цели Густава Штреземана были, однако, совсем не такие, как их характеризует Энгельман. Штреземан подписал с западными державами Локарнский пакт. Это был пакт антисоветский. О подлинных целях Штреземана в его политической игре с Францией и Англией свидетельствуют, в частности, следующие строки из его секретного письма от 7 сентября 1925 года бывшему германскому кронпринцу:

Ясно, таким образом, что присуждение Нобелевской премии "миротворцу" Штреземану, осуществленное под влиянием антисоветских сил, имело целью замаскировать подлинные цели намерения Густава Штреземана. - Прим. ред.)

"У кронпринца и его жены снова был обед, на котором присутствовали, в частности, фон Шуберт (статс-секретарь министерства иностранных дел) и Шольц (бывший имперский министр хозяйства, руководитель фракции немецкой народной партии в рейхстаге) . Шольц говорит, что не только кронпринц, но и его жена весьма настроены против немецкой национальной партии и ее позиции. В числе присутствующих был депутат рейхстага (от немецкой национальной партии) граф фон дер Шуленбург, присоединившийся к этой критике Как добавил Шольц, кронпринц в личных беседах с ним и с другими отзывался обо мне в высшей степени сердечно, причем он (Шольц) сказал, например, что кронпринц и его семья всегда говорят обо мне как о "дяде Густаве". На свой недоуменный вопрос по этому поводу Шольц, как он рассказывает, получил такой ответ: "Так мы между собой называем Штреземана". Насчет Шуберта кронпринц сказал Шольцу, что знает его как нельзя лучше. Они действительно на "ты"..."

Карл фон Шуберт, ближайший соратник Штреземана, был старшим сыном генерал-лейтенанта Конрада фон Шуберта, который в качестве супруга Иды, урожденной баронессы фон Штумм-Хальберг, стал преемником своего тестя на посту главы штуммовского концерна. В министерстве иностранных дел Карл фон Шуберт сменил двух других членов клана Штуммов: заместителя статс-секретаря Вильгельма фон Штумма и статс-секретаря Рихарда фон Кюльмана; его родственник Викко фон Бголов-Шванте, позднее заведующий протокольным отделом МИД, принял от него - благодаря своим тесным связям с нацистской верхушкой - руководство концерном и семейным кланом Штуммов в третьем рейхе, передав затем эту роль боннскому политику Кнуту фон Кюльман-Штум-му (СвДП). Итак, на всех этапах новейшей немецкой истории династия Штуммов ухитрялась самыми различными способами сохранить свое политическое влияние; во времена Веймарской республики это удалось ей благодаря тому, что один из ее представителей был ближайшим советником Штреземана и одновременно закадычным другом кронпринца...

Остается еще отметить, что именно в те дни, когда бывший кронпринц Вильгельм отзывался столь похвально о "дяде Густаве" и столь критически о Немецкой национальной партии (хотя его братья занимали видное положение как в этой партии, так и немногим позже среди национал-социалистов), вопрос о безвозмездной экспроприации имущества Гогенцол-лернов стал весьма актуальным. Именно от Штреземана, вождя "немецкой народной партии", во многом зависело, будут ли те или иные предложения об экспроприации иметь шансы на успех.

Большинство других членов старой финансовой и политической элиты после 1918 года также начали свой путь в неведомое, двигаясь при этом не по одному, а по нескольким направлениям. Один из внуков Бисмарка, Готфрид, стал национал-социалистом, а его старший брат Отто - депутатом рейхстага от "немец-кой народной партии" и позднее, при Штреземане, дипломатом на службе у "системы". Почти все без исключения крупные остэльбские землевладельцы поддерживали немецкую национальную партию, но в то же время через кого-нибудь из своих семей имели контакт с группами, стоявшими на правом фланге ненавистной "веймарской коалиции", имея одновременно с этим своих представителей (большей частью младших сыновей) в одном из правоэкстремистских милитаристских союзов.

Среди промышленных заправил Фриц Тиссен был на первых порах исключением. Как нам известно, он уже в 1923 году финансировал путч Гитлера- Лю-дендорфа в Мюнхене, а позднее крупными денежными взносами помогал созданию СА и CG. Другие властители концернов по преимуществу поддерживали Немецкую национальную партию во главе с многолетним генеральным директором крупповского концерна Альфредом Гугенбергом, но не обходили своей благосклонностью также Немецкую народную партию Густава Штреземана, нередко блокировавшуюся с входившими в собственно "систему" партией Центра, Демократической партией и СДПГ. А некоторые - правда, немногие - владельцы крупных промышленных компаний даже делали ставку на крупную центристскую партию, католический Центр, пытаясь усилить ее правое крыло. Так, например, в главном печатном органе Центра, газете "Дейчланд", всем заправляли крупные акционеры ее издательства д-р Флориан Клёкнер, брат главы концерна Петера Клёкнера, и зять владельца фирмы "Вильеруа унд Бош", депутат рейхстага от Центра Франц фон Папен.

Папен, родившийся в 1879 году, происходил из дворянской семьи помещиков-католиков в Вестфалии, был когда-то гусарским офицером, затем непродолжительное время кайзеровским военным атташе в Вашингтоне, а с 1921 года - парламентарием от правого крыла своей партии. Он поддерживал контакты с промышленными магнатами Клёкнерами, Ганиэлями, Круппами, а также с крупными землевладельцами, с графом Талоном, кардиналом в Мюнстере и с тогдашним папским нунцием, поздпее папой Пием XII,. Эудженио Пачелли, с генералами рейхсвера, с Оскаром фон Бенкендорфом унд Гииденбургом, сыном второго рейхспрезидента, занимавшим не предусмотренное в конституции важное положение при отце.

При всем том Франц фон Папен вовсе не был важным политическим деятелем. Андре Франсуа-Понсе, бывший в течение многих лет французским послом в Берлине, так писал в своих изданных в 1946 году мемуарах: "Когда о нем заходила речь, каждый улыбался, хихикал или смеялся, ибо почему-то ни друзья, ни враги г-на фон Папена не принимали его всерьез. Он производил впечатление человека, неисправимо легкомысленного, и слыл таким до конца своих дней... Его считали поверхностпым, опрометчивым, коварным, честолюбивым, тщеславным, лукавым и склонным к интригам".

Своего товарища по партии Генриха Брюнинга, пользовавшегося доверием Гинденбурга, Франц фон Папен имел обыкновение упрекать за "недостаток национальной благонадежности". По этому поводу вожак баварских монархистов, барон Эрвейн фон Аретин, позднее говорил: "Если Папен и был националистом, а Брюнинг нет, то Брюнинг был по крайней мере хо-рошим политиком, в то время как личность Папепа просто не заслуживала серьезного внимания..."

Эти суждения были вынесены с большим опозданием, когда уже никто не мог сомневаться в том, что честолюбие, тщеславие, коварство и склонность к интригам этого "не заслуживающего серьезного внимания" господина фон Папена имели самые ужасные последствия. Летом 1932 года Франц фон Папен стал, пусть на короткое время, райхсканцлером и в тот момент, как отмечал Курт Прицколяйт, "в роли канцле-ра явно пришелся по сердцу старым господствующим слоям".

Стоит труда попробовать в общих чертах дать ответ на вопросы о том, каким образом Папен сумел оказаться в канцлерском кресле, в котором до него восседали Бисмарк, Штреземан и наконец Брюнинг, как он пытался править, не располагая большинством в рейхстаге или хотя бы среди народа, что он предпринимал, дабы удержаться у власти, и чем ради этого пожертвовал. Его политика была именно той, какой желала ее видеть старая элита сильных мира сего и по поводу которой раз в кои-то веки трогательно сошлись во мнениях буквально все: промышленники и крупные землевладельцы, католическая знать и остэльбские юнкеры, Гогенцоллерны, генералитет и финансовые тузы.

Политика Папена, хотя это не входило в намерения его друзей из числа Немецкой национальной партии, ни даже в его собственные намерения, уготовила немецкому народу гитлеровскую диктатуру со всеми ее последствиями для немцев, их соседей и всего мира, причем рискованно утверждать, будто "захват власти нацистским фюрером все равпо был-де неизбежен.

Напротив, многое свидетельствует о том, что этого вообще не случилось бы, не прояви старая когорта богатых и могущественных готовность отнестись к Гитлеру как к "меньшему из зол" и войти с ним - временно, как они надеялись,- в альянс, чтобы избежать "большего зла".

Злом, казавшимся старой господствующей верхушке гораздо более опасным, чем Гитлер, вовсе не была угроза коммунистической революции; хотя об этом "пугале" охотно упоминали, было совершенно точно известно, что у КПГ тогда и в ближайшем будущем не было ни малейшего шанса насильственным путем прийти к власти, имея против себя рейхсвер, полицию и боевые отряды не только правых, но и социал-демократов, профсоюзы и - последними в списке, но не последними по значению - готовые в случае необходимости к интервенции войска союзников, которые любой ценой предотвратили бы победу коммунизма в Германии^*. Нет, "большим злом", пугавшим прежних владык и толстосумов, было окончательное упрочение республики, уже намечавшееся по мере того, как шел на убыль мировой экономический кризис. Такая победа демократии положила бы начало процессу, в конце которого прежние господствующие слои потеряли бы все свои привилегии.

^* (Автор не учитывает, что КПГ тогда и не ставила своей задачей "социалистическую революцию". Ее стратегия была направлена на то, чтобы создать в Германии единый фронт борьбы против фашизма и войны. - Прим. ред. )

К этому добавились некоторые более конкретные страхи: вот-вот могла разразиться парочка крупных., скандалов, способных страшно скомпрометировать отдельных представителей и целые группы лиц из финансовой элиты. Даже представитель кайзеровского рейха на посту президента республики и убеленный сединами фельдмаршал Пауль фон Бенкендорф унд Гинденбург был замешан в одном из этих скандалов, и в случае разоблачения ему пришлось бы подать в отставку, что при неизбежных в этом случае новых выборах могло вызвать сдвиг влево... Короче говоря, у представителей старой господствующей верхушки были как общие, так и сугубо личные причины решиться поздней весной 1932 года на попытку уничтожения Веймарской республики, пока она не успела вновь - и уже окончательно - упрочить свои позиции. Страна еще задыхалась в тисках массовой безработицы и нищеты, а ослабление мирового экономического кризиса не было пока в Германии сколько-нибудь ощутимым; гитлеровская, НСДАП оставалась огромным резервуаром недовольных справа и от выборов к выборам становилась все сильнее, хотя уже намечался конец этой тенденции (на выборах в рейхстаг в ноябре 1932 года национал-социалисты тоже потеряли свыше двух миллионов голосов и тридцать четыре мандата). Это был, судя по всему, последний удобный случай свалить ненавистную "систему", замяв одновременно с этим назревающие скандалы, "без лишнего шума" придушить парламентскую демократию и установить диктатуру военщины и дворянства. В поддержке рейхсвера, а также промышленников, банкиров и землевладельцев можно было не сомневаться; измотанные годами беспросветной нужды массы промышленных рабочих намечалось держать в узде с помощью в случае необходимости рейхсвера и полиции, а проникнутых радикальными настроениями мелких бюргеров в гитлеровских боевых отрядах заговорщики надеялись легко приручить и поставить на определенное им место.

В начале мая 1932 года на пути выполнения этого плана еще были кое-какие препятствия. Во-первых, среди земель федерации Пруссия со своим социал-демократическим правительством во главе с премьер-министром Отто Брауном и своей сильной, руководимой теми же социал-демократами полицией могла оказать сопротивление. Во-вторых, существовало правительство во главе с канцлером, политическим деятелем от партии Центра, Брюнингом, который, располагая правительством из умеренных правых, пытался справиться с кризисом и полагал, что пользуется полным доверием рейхспрезидента. В-третьих, был еще "сильный человек" в правительстве Брюнинга, имперский министр обороны и временный министр внутренних дел Вильгельм Грёнер, который в первую мировую войну получил прозвище "красный генерал" за то, что, бу-дучи начальником управления военной промышленности, оказался достаточно благоразумным - вопреки ожесточенному сопротивлению союзов работодателей - дать закону о вспомогательной трудовой повинности социально-политическое истолкование, отвечающее требованиям профсоюзов, н за то, что летом 1917 года он осмелился потребовать от рейхсканцлера такое крупное повышение налога на военные прибыли, которое перечеркивало возможности наживаться на вооружениях. Этого Грёнеру, естественно, добиться не удалось, после чего он был вынужден подать в отстаз-ку; ему суждено было пасть первым. Следующей жертвой оказался Брюнинг, а затем государственным переворотом было свергнуто законное прусское правительство.

Есть известная парадоксальность в том, что прусской законностью легко пожертвовали ради реакционной диктатуры, причем это сделал